— Я бы в рифму ответил.

— Мидория слишком хорошего мнения о людях, — продолжил Тодороки, с теплотой во взгляде поймав появившуюся усмешку в уголке губ.

— А ты, значит, разочарован? — Бакуго затянулся, переводя взгляд с горящей сигареты на него и едва не роняя ее на асфальт из-за промелькнувшей в разноцветных, обычно отстраненных глазах мягкости. По затылку, конечно, не приложило, но… но судорожно вздохнуть заставило.

— Пытаюсь смотреть объективно. — Тодороки пожал плечами. — Стерильное общество, в котором все счастливы, похоже на утопию. А она почти всегда превращается в анти.

— Ну, теперь я понимаю, почему ты в Трайтоне, — сказал Бакуго, нервно затягиваясь и пытаясь заглушить хрипоту никотином. Откровения Тодороки нещадно стучали по мозгам и вибрациями перетекали ниже и левее, где и так все пылало и искрило, не оставляя живого места; только разгорающееся нечто. — А то сначала за рейтинг затирал.

— Мой отец постоянно говорил о важности рейтинга. И тогда я оказался в Трайтоне с тридцатью в кармане. Что я должен был делать? Танцевать от счастья?

Бакуго хмыкнул. Он бы не отказался, если бы Тодороки что-нибудь… Бакуго прислонился макушкой к стене.

— Я ни с кем не говорил об этом, — признался Тодороки. — Я думал, что… не знаю. Мидория, Шинсо, Киришима… они же все частично принимают рейтинг.

— Не, не гони. Они типа, — Бакуго повел рукой с сигаретой в воздухе, забываясь и впуская на кухню дым, — объективны. Просто понимают, что заявлять «уберите все», имея при этом кучку активистов, слегка странно. Немного не та расстановка сил. Трансляцией они и хотят привлечь внимание.

— Надеюсь, им это удастся, — сказал Тодороки и оттолкнулся от раковины, вставая рядом с Бакуго, только из упрямства не вжавшегося в стену. Бакуго поднес сигарету ко рту, чтобы спрятаться за мнимой дымовой завесой, как его запястье оказалось схвачено длинными цепкими пальцами. Тодороки наклонился и, глядя в глаза, в которых зрачки заиграли красными фейерверками, обхватил губами фильтр и неглубоко затянулся, медленно вгоняя в легкие дым. Он выдохнул в паре сантиметров от уха пребывающего в прострации Бакуго. — Спокойной ночи.

Тодороки вышел из кухни, оставляя Бакуго в одиночестве давиться дымом.

На следующий день Бакуго проснулся позже обычного. Он, не сумевший быстро заснуть, провалялся половину ночи, вперившись взглядом в стену, не думая ни о чем и обо всем сразу. Тодороки стоял у плиты рядом со вскипевшим чайником и готовил омлет, привнося свежие воспоминания вчерашнего вечера. Откровенный разговор, мягкий взгляд и та-чертова-сигарета, которую Бакуго докуривал с подрывающим отчаянием от припечатавшего и выпотрошившего осознания собственной…

Бакуго сел на стул и посмотрел на ИРС, на котором выскочило оповещение о полученных баллах за предоставление ночлега. Тридцать из тридцати. Он жил вместе с Тодороки месяц, за который тот начислял ему баллы. Баллы закончились.

Бакуго не хотел забивать свою голову рассуждениями о том, что ему делать с Тодороки. Вот бы все решилось само собой или что-то в таком духе. Он не привык полагаться на случай, но сейчас ему не помешало бы что-то левое со стороны. Какая-нибудь открытка с подсказками. Шар с предсказаниями. Он так устал от всего.

На Тодороки, стоящего у плиты и следящего за омлетом с лопаткой в руках, хотелось по-глупому смотреть. Изучать горячечным взглядом выглядывающие из-под ворота футболки ключицы и светлую кожу шеи. К шее вообще хотелось прижаться губами. И, может, услышать сдавленный выдох в собственное ухо после того, как он огладит его бока и запустит руки под футболку, пальцами очерчивая кубики пресса (Бакуго не раз видел его без футболки, поэтому знал, что представлял).

Бакуго стало душно. То ли из-за жара плиты, то ли из-за жара щек.

Он поднялся со стула и вышел в коридор, не собираясь и дальше терять уважение к себе (хватит, достаточно, Тодороки и так с горкой забрал). Он надел ботинки и, схватив рюкзак, вышел из квартиры.

На улице было ветрено и сыро после прошедшего дождя, поэтому Бакуго, оказавшись на ней, поежился и убрал руки в карманы. Подходящая погода, чтобы проветриться и привести мысли в порядок вдалеке от того, кто привнес в его небольшом мире огромный хаос. Маленький островок, на который опустился красно-белый (салатовый) ураган, вырвавший с корнями пальмы.

Бакуго не мог отрицать чертову влюбленность, из-за которой стороны света поменялись местами. Стрелка компаса свихнулась и проломила стекло, осколки которого порезали ладони (одна и так уже была, но, видимо, физического оказалось мало, поэтому на помощь прибежало ментальное). Накатывающие чувства все больше пугали и заставляли сваливать из собственной квартиры. Бежать сломя голову подобно разбившему витрину магазина подростку.

Бакуго ценил свою независимость, которую получил не за красивые глаза, и готов был до последнего стоять за свое подкармливаемое долгими годами желание расправиться с ублюдком.

В его планы не входили отношения (отношения никогда не входили в его планы; может, когда-то он и думал о них, только с того времени с ним — не только с ним — случилось немало дерьма, еще раз подтвердившего, что вот это, разрывающее изнутри, — заранее гиблая ебанина).

Если бы он не отдал за Тодороки деньги Токоями, он мог бы без сожаления спустить крючок на площади, при этом находясь уверенным в том, что не сдохнет от остановки сердца (скорее всего). Да даже если бы сдох, он бы все равно сделал это, потому что подходящего момента могло не настать. Если ублюдок не припрется на следующий рейд? Если все опять пойдет не по плану? Если он сам подохнет?

Бакуго злил сам себя.

И Тодороки его тоже злил, но не так, что его морду хотелось начистить до кровавого заката — Бакуго бы сам начистил морду любому, кто только посмеет…

Бакуго остановился, жмуря глаза и сжимая зубы.

— Блять.

Он пнул первый попавшийся полупустой мусорный бак.

Бакуго провел весь день, шатаясь по городу. Смотался в третий район, побывал во втором, сделал круг, постоял у моста, глядя на проложенные рельсы. Получил сообщение от поставщицы, которая требовала деньги за мотоцикл. В гневном порыве объяснил ей капсом, что не вывалит десять кусков за сраный транспорт, и не заметил, как двое мужчин пристально смотрели в его спину.

Домой Бакуго вернулся уставший и голодный, когда стрелки часов ползли к шести вечера. Тодороки, еще не ушедший в клуб, сидел на диване. Напряжение, исходящее от него, сравнивалось с напряжением подсудимого, ожидающего объявление приговора, как это было несколько десятков лет назад.

— Ты дыру в стене решил проделать? — спросил Бакуго, снимая обувь и проходя в комнату.

— Чтобы сделать дыру в твоей квартире, достаточно постучать по стене молотком. — Тодороки повернулся к нему, и Бакуго почти сразу пожалел, что вернулся домой до наступления непроглядной темноты. Лицо Тодороки все так же не выражало всю гамму эмоций, но Бакуго, уже привыкший к его статичности, научился различать отголоски переживаемых им чувств. Тодороки был взволнован? Смущен? Это непонятное напряжение еще…

— Че? — спросил он, не двигаясь с места, словно порог коридора оказался усеян инфракрасными лазерами.

— Сегодня был последний день, когда я мог начислить тебе баллы за свое присутствие.

Бакуго почесал шею, кривя губы. Он так и не пришел к решению, что делать со всем этим. Ну не мудак же он, чтобы выгонять Тодороки на улицу.

— И прежде, чем ты выпроводишь меня из квартиры…

Бакуго шумно вздохнул, делая шаг вперед. Да, он периодически ведет себя, как последняя мразь, но не настолько же. Сначала он планировал выставить Тодороки за дверь, но это было, наверно, недели две назад. Наверняка это было бы верным решением и сейчас — Тодороки перестал бы мелькать перед его глазами каждый день… не этого ли он хотел, когда мотался по городу?

Экстренное совещание в его голове, вызванное вездесущими тараканами, сообщало о разумности выпереть Тодороки из квартиры. Бакуго игнорировал их.