— Я тебе дал нож, чтобы ты защищался от отморозков, а не для того, чтобы ты перерезал ИРСы, идиот.

— Я рассчитывал на «молодец, двумордый».

— Не дождешься, — пробубнил Бакуго и поднялся, чтобы поставить посуду в раковину. Хорошо бы проветриться, чтобы наконец перестать реагировать на Тодороки. На Тодороки, который вел себя слишком ненормально нормально для того, кто вчера вечером перерезал ремешок жизни. Плевать Бакуго хотел на того рейдера, но… Бакуго нахмурился, прослеживая узор на тарелке в раковине. Очень интересный вообще-то. — Ты же осознаешь, что мы говорим об убийстве человека?

Тодороки пожал плечами.

— Вполне.

Бакуго в замешательстве повернулся к нему. На лице Тодороки не нашлось и тени сожаления о произошедшем, что никак не вязалось с образом человека, встреченного в переулках Трайтона. Хотя не сказать, что тогда у него на лице преобладала гамма панических эмоций (исходящее волнами напряжение разве что ощущалось). Тодороки переживал эмоции в себе, и Бакуго раздражался на него за то, что ему приходилось говорить следующее:

— Если у тебя все еще шок, я могу тебя ударить.

— Не стоит.

— Или ты можешь сказать… ну, что-то. — Бакуго резко мотнул рукой в сторону, чуть не задевая костяшками шкаф. — Выговориться.

— У меня нет шока. — Тодороки скрестил пальцы и приподнялся, чтобы сесть удобнее на стуле. — Мое поведение странное. Я должен сожалеть о том, что сделал. У того человека могла быть семья и… — Тодороки вздохнул, но в его вздохе отсутствовала тяжесть груза о содеянном. Обычная человеческая усталость, вызванная из-за бесконечных попыток понять себя. — Я не должен был лишать его будущего. Но каждый раз, прокручивая в голове этот момент, я вспоминаю то, что увидел на улицах во время рейда. И меня отпускает. — Тодороки потерянно посмотрел на него. — Так не должно быть?

Бакуго взлохматил волосы. Уж кому-кому, но точно не ему рассуждать о ценности человеческой жизни. И откуда ему знать, как нужно реагировать? Может, Тодороки уже дошел до лимита потрясений еще во время перестрелки в клубе. В конце концов, если Тодороки говорил, что чувствовал себя нормально, пусть так.

— Лучше так, чем блевать весь вечер и утро, — и, может, в его словах было чуть больше личного опыта, чем он бы хотел.

Тодороки кивнул.

— И спасибо, что волнуешься за меня, — улыбнулся он, вызывая в Бакуго шквал чувств, начиная от ярости и заканчивая смущением:

— Я не!..

— Тецутецу сказал, что я прошел боевое крещение, — добавил Тодороки. Может, Бакуго показалось, но он уловил в интонации того отголоски гордости.

— Знаешь, как он сам прошел крещение?

— Как?

— Проставился.

Тодороки задумался ненадолго, сведя брови, и сказал через пару секунд, за которые Бакуго раз десять пытался заставить себя обратить внимание на посуду.

— Перерезать ремень на ИРСе дешевле.

— Реально идиот. — Бакуго закатил глаза. — Я хочу смотаться во второй или первый район, посмотреть, как люди отреагировали на вчерашнее. Можешь пойти со мной, если тебе больше нехрен делать.

— Да, я бы с радостью.

Бакуго хотел абстрагироваться от душащих чувств, но, только выйдя из дома вместе с Тодороки, вытащил из пачки сигарету так, что едва не порвал картон — как ему в голову пришло предложить Тодороки смотаться с ним, оставалось египетской загадкой. Бакуго гневно чиркал зажигалкой, отчего тонкий пластик скрипел под его крепкой хваткой, и считал, что пытаться выловить из своей головы мысли о парне рядом, было проблемой, потому что, блять, он находился рядом.

Кто тут, черт возьми, еще идиот.

— Мы идем? — спросил Тодороки, любопытно заглядывая ему в глаза; на его плече болтался застиранный рюкзак — через несколько часов ему нужно было выйти на смену.

Бакуго не ответил ничего, только убрал зажигалку и направился вперед.

С Тодороки было спокойно и неспокойно одновременно, словно Бакуго принял форму маятника, который стоял на столах психотерапевтов и качался из одной стороны в другую, издавая успокаивающие звуки (только вместо металлических шаров была его собственная голова). Томительное волнение в груди шло вразрез с тем, к чему он… привык? чего он хотел? И все-таки это согревало. И душило, конечно.

Бакуго это совершенно точно не было нужно.

Он взглянул на Тодороки, бело-зеленые волосы которого находились в беспорядке, и опустил взгляд на футболку (то есть на свою футболку), отчего в его груди заиграла полифония из сдавленных звуков, исполняющих похоронный марш. Почему-то сейчас факт того, что тот был в его одежде, начал восприниматься совсем по-другому. С тонкой примесью смущения?

Поспал и прошло, да? Бакуго горько хмыкнул.

Если в четвертом и третьем выползшие на улицу люди вели себя нервно и тревожно из-за внезапно нагрянувшего рейда, то в двух других царило подобие спокойствия. Разве что не поднимаемые вопросы летали в воздухе — почему все произошло так внезапно? Бакуго злился, кусая губы и невольно сжимая пальцы, отчего порез на ладони грозил открыться.

Им нужны более существенные доказательства (от того же Киришимы, который чувствовал себя гораздо лучше, хоть и не вылезал из квартиры, продолжая принимать лекарства), чтобы как-то воздействовать на людей. Мирно поговорить — круто, охуенно, но нихрена не работает.

— Мне жаль, что из-за рейда сорвалось то, что вы планировали, — произнес Тодороки, когда они проходили мимо высотных домов второго района.

Бакуго не отреагировал никак. Остановил взгляд на доме, ряд балконов которого был разноцветным, и почувствовал на себе оценивающий, под которым вновь захотелось потянуться к сигаретам.

— Тебе знаком этот дом? — спросил Тодороки, кивком головы показывая на здание. — Уже не в первый раз замечаю, как ты разглядываешь его.

— Я жил здесь раньше, — ответил Бакуго, перебирая пальцами в теплых карманах толстовки. Он не вспоминал о прошлом, от которого остались только рваные ошметки. Было и было, к черту все.

Только под ребрами все равно чесалось, изводило и прорастало червяками, воздвигающими монументальную гниль.

Тодороки уставился на носки своих темно-серых кроссовок, какое-то время идя молча, пока под подошвами исчезали мелкие камни.

— Мне нравится узнавать новое о тебе.

По хребту Бакуго ток неровной волной пробежался и ладони сразу вспотели. Он бы хотел послать Тодороки нахрен, только слова застыли на губах, так и не сорвавшись.

Они зашли в магазин Урараки. Бакуго не так часто посещал центральные районы, но если ему и приходилось забегать в них, то он еще ни разу не возвращался без нескольких нормальных пачек сигарет. Он мог курить любые, но здесь продавалось именно то, что нравилось ему.

Тодороки прошел к другим стеллажам, рассматривая товар, пока Бакуго ожидал своей очереди у кассы. Когда он повернулся к подошедшему Тодороки, то увидел в его руках большую упаковку мармеладных мишек.

— Тебе взять? — поинтересовался он, наклоняясь чуть ближе. Бакуго, бессовестно пялящийся на его длинные ресницы и разноцветные зрачки глаз, которые вблизи казались еще более сказочно-необычными, сглотнул и неловко отвернулся.

— Нет.

Тодороки подумал, повернулся к прилавку и взял еще одну упаковку.

— Привет! — поздоровалась Урарака с ними. — Тодороки еще с тобой, неожиданно.

— Заткнись.

— Признавайся, ты платишь ему деньги за компанию? — подмигнула Урарака, доставая две пачки сигарет для Бакуго.

— По двойному тарифу, если стирает мне носки.

— Я не стираю ему носки, — влез Тодороки и положил на кассу две упаковки мармелада.

Бакуго закатил глаза и не удержался от того, чтобы не ткнуть его локтем в бок.

— О, — произнес Тодороки, когда Урарака пробивала товар. — Поздравляю с помолвкой.

Бакуго, забирающий пачки, заметил, как ее руки дрогнули; на безымянном пальце оказалось надето тонкое серебряное кольцо.

— Ты выходишь замуж? — спросил он, держа руку вытянутой. Урарака засуетилась и, быстро открыв кассу, положила на прилавок сдачу (некоторые монетки чуть не укатились), после чего спешно убрала руки за спину.