18:13. Каминари:

Эйджиро пришел в себя.

Бакуго сжал телефон в ладони и, запихнув баллончик в рюкзак, свалил с автостоянки.

Бакуго оказался в больнице через час. В этот раз он придержал за собой дверь, чтобы громкий шум не разнесся по всему помещению, больше напоминающему заброшенные катакомбы. Он делал это только потому, что сам задолбался рвать свои барабанные перепонки каждый раз, а не потому, что на кушетке валялся пришедший в себя тупоголовый друг. Которого наверняка тошнило и у которого перед глазами танцевали черные точки, изображая кошмарные образы безликих монстров (Бакуго слышал от Тоги, что один из ее клиентуры видел оленя с двумя головами после того, как его отпустило и он пришел в себя; и черт знает, то ли Тога наврала, то ли и вправду это было).

Он, поправив рюкзак, подошел к двери операционной, но услышал позади себя негромкий разговор, донесшийся из кабинета врача. Врача, судя по всему, не оказалось на месте.

— …я такой идиот, полный идиот, — глухо раздался тихий голос Киришимы из-за закрытой двери, и только после этого Бакуго смог окончательно выдохнуть.

— Нет-нет, это все из-за меня, — произнес Каминари, шмыгая носом. — Я не заметил, что с тобой что-то не так, хотя должен был.

— Как ты мог догадаться, если я крышей на этом поехал? — Бакуго услышал, как в слабом, хрипловатом голосе Киришимы зазвучала сталь. — Не смей винить себя в дерьме, в которое я влез.

— Все равно, — смазанно пробубнил Каминари в рукав рубашки, о который вытирал слезы. Бакуго отошел от двери, собираясь уйти. Его это не касалось. Припрется в другой раз, чтобы настучать Киришиме по голове без свидетелей, не такое уж и великое дело подождать. — Я был слишком занят… своими проблемами, чтобы заметить твои.

— Проблемами? Какими?

— Если бы я мог просто подойти к тебе, то… я бы понял. Я ведь шарахался от тебя каждый раз, когда ты хотел поцеловать меня или…

Бакуго развернулся, чтобы направиться к двери. Не хватало ему еще стать свидетелем выяснения отношений; ему бы со своими разобраться, а не лезть в чужие, пусть и случайно.

— Как это вообще свя…

— У нас не было денег и… знаешь, в подворотнях третьего, рядом с баром Айзавы, можно заработать, если постараться.

Бакуго замер на месте, широко распахивая глаза.

— В каком смы…

Повисла зловещая тишина.

— Иди ко мне, — произнес Киришима.

— Я не противен те…

— Замолчи и иди ко мне.

Бакуго неслышно вышел из больницы.

Бакуго пришел домой, когда солнце уже зашло за горизонт. Разувшись и стянув с себя толстовку, которую небрежно повесил на вешалку, оставаясь в черной затасканной майке, он вошел на кухню. И замер, увидев вываленные на стол продукты.

— В холодильнике повесилась мышь, — пояснил сидящий на стуле Тодороки, увидев полное замешательства лицо оставшегося стоять в дверном проеме Бакуго. Его салатовая челка была зачесана назад, открывая ожог. — Я хотел приготовить что-нибудь сам, но… — Тодороки смущенно почесал нос. — Я переживаю за сохранность кухни. — И уже серьезнее, нахмурив брови: — И продуктов.

— Ты что, ограбил магазин? Я давал тебе нож не для этого.

— Смешно, — кивнул Тодороки. — Мик выдал премию всем, кто пережил тот… инцидент. Может быть, он забеспокоился из-за того, что его люди могут выйти против него.

— Ты всерьез веришь в это? — Бакуго сел на стул, сложив на груди руки.

Тодороки пожал плечами.

Бакуго устало провел по растрепанным волосам рукой, пытаясь то ли пригладить, то ли сделать еще больший беспорядок на голове.

— Киришима пришел в себя.

Тодороки мгновенно выпрямился.

— Это здорово. — Он спрятал улыбку в уголках губ, из-за чего Бакуго, наблюдавший за ним, растерянно перевел взгляд на окно. — Я рад, что он пришел в себя.

— Ты же его толком не знаешь.

— Он приятный парень.

Бакуго молчал, продолжая вглядываться в ночную темень, пока в ушах звучали отрывки диалога, от которого пронесшееся тепло от дурацкой полуулыбки двумордого замораживалось открывшейся правдой. Лучше бы он… не знал? Просто очередное доказательство того, насколько все здесь паршиво, что уж тут…

— Все в порядке? — спросил Тодороки, чуть наклонившись к нему. — Если… можешь рассказать мне. Обещаю, что не буду швырять в тебя колбасой, если ты задавил кого-то.

Бакуго прыснул.

— Кретин, — и это прозвучало почти… Бакуго не мог подобрать определения, но почему-то смутился от собственной же интонации. — Я круто вожу.

Бакуго мог бы послать его. Сказать, чтобы он не лез не в свое дело, не пытался казаться таким дружелюбным и, мать вашу, милым, что даже челюсть сводило, но… Бакуго посмотрел на Тодороки, искреннее беспокоившегося из-за него, идиота, и слова сами слетели с губ.

— Я получил сообщение от Каминари и поперся в больницу. Ну. Чтобы по роже дать, все такое. Теперь я пытаюсь понять, как переварить информацию о том, что один мой лучший друг принимает, а другой сосет в подворотне за деньги.

Бакуго ожидал какой-то реакции. Распахнутых глаз, громкого «о». Двумордый всегда был «щедр» на эмоции, но сейчас его застывшее камнем лицо настораживало. Тодороки смотрел на стол, опустив глаза, и молчал.

Ох, блять, только не говорите…

— Ты знал? — догадался Бакуго.

Тодороки едва заметно кивнул, но этого хватило, чтобы зачесанная назад челка свалилась на лоб.

Бакуго не собирался занимать должность хранителя общечеловеческих тайн, но, серьезно, какого хрена?

— Я увидел. Случайно. Когда ты отправил меня к Айзаве.

Бакуго вздохнул. Устало так, немного надрывно.

— Какого хрена ты мне не рассказал? — спокойно спросил он, ища в карманах пачку сигарет, и вспомнил, что оставил ее в толстовке.

— Я пообещал Каминари, — произнес Тодороки, продолжая смотреть на стол и боясь пошевелиться. Будто чувствовал вину за то, что молчал.

— А я, блять, могу тебя выгнать, — совершенно беззлобно произнес Бакуго, складывая руки на столе и кладя на них же голову. Он, опираясь левой щекой о ладонь, наблюдал за Тодороки, не реагирующего на его угрозы.

— Тогда я уйду вместе с продуктами, — полушутливо произнес он. И добавил чуть позже, уже серьезнее, перед этим сглотнув: — Если бы я рассказал…

— Этот придурок все равно бы передознулся, — перебил Бакуго, думая о том, как он докатился до того, что приходится успокаивать всяких двумордых, когда самого потряхивает так, что вагонетки, спущенные по каменистой дороге, не могут передать образность его состояния. — Не уловил всю суть, но дело не только в том, что его парень конченный идиот.

— Ясно.

— Я заебался, — произнес Бакуго, закрывая глаза. Хотелось уснуть и проспать пару лет, пока вся эта хрень с сопротивлением (да и с Трайтоном, пропади он, блять…) не закончится.

Он почувствовал легкое, неуверенное прикосновение теплых пальцев к волосам, едва ощутимо, почти бережно перебирающих спутанные пряди.

— Я откушу тебе руку потом, — сказал он, борясь с тем, чтобы удобнее подставиться под прикосновения, от которых грудь свободно вздымалась, как если бы стягивающие ее несколько дней ремни были сняты, перед этим громко звякнув пряжкой. И все же проиграл в этой неравной схватке, удивительно легко принимая поражение. С тупым Тодороки было слишком спокойно, чтобы игнорировать это — теплящееся в груди и оплетающее сердце.

— Хорошо, — произнес Тодороки, заправляя пряди ему за ухо подрагивающими пальцами. — Я купил соус, поэтому…

— Мы всерьез говорим о каннибализме? — Бакуго сглотнул, когда костяшки мягко коснулись его виска, и так грозящего подорваться.

— Похоже. — Тодороки очертил кончиками пальцев мочку уха и вернул ладонь на растрепанную — еще больше после его прикосновений — макушку.

Бакуго все же решил, что с него хватит — вызываемые двумордым чувства пугали, заставляя вести себя подобно идиотам, на которых он всегда смотрел с подиума высокомерия. Он вспомнил Каминари с Киришимой во времена учебы в школе и от промелькнувшего сопоставления пробил жар — прошелся от корней волос до пяток, отчего захотелось принять холодный душ. Или подойти к плите и включить все конфорки, чтобы румянец на щеках можно было оправдать повышенной температурой техники, а не…