Каминари был дураком, когда предполагал, что Трайтон не поменяется.

Киришима сначала работал в магазине, во время особенно хороших периодов притаскивая полные сумки продуктов. Вскоре магазин закрыли за малую выручку (кто-то сверху решил, что выручка была мала, но ни Каминари, ни Киришима, ни владелец самого магазина понять не могли, с какого черта, поскольку это было не так, они же не слепые).

— Я нашел новую работу, — сказал Киришима, заходя на кухню. Каминари, сидящий за столом, за которым чинил разбитый телефон, заинтересованно поднял глаза. — Тебе не понравится.

Каминари не понравилось:

— Работа в местном морге?!

— Это кремационная.

— Это развозка трупов нариков, алкоголиков и других дегенератов с богатым внутренним миром, которые валяются в заброшках!

Киришима был слишком уставшим для спора. Он наклонился к сидевшему к нему вполоборота Каминари, обхватил-обнял за плечи, кладя руки поперек груди, и уткнулся носом в растрепанные волосы.

— Нам нужны деньги, Денки. На одном нелегале мы не сможем оплачивать аренду.

Каминари хотел спорить, хотел злиться и не хотел соглашаться, но — увы. Ему и так коллеги на рынке в долг в последний раз давали со скрипом и тонко намекали (все), что это в гребаный последний раз.

Новость о том, что после очередного рейда, когда до окончания школы оставалось чуть больше месяца, Бакуго свалил в четвертый, встретила его дома.

— Ты прикалываешься? — Каминари сидел на диване, смотрел в пол и держал холодную бутылку пива, потому что ему надо было очистить мозги после услышанного (Бакуго бутылка нужна была тоже). — Обоих?

Киришима, сидящий рядом, кивнул и допил содержимое своей.

Каминари набрал ему через пару дней, чтобы узнать, как у него обстоят дела, и наткнулся на стену в лице недоступного абонента. Пробил его по своим знакомым, узнал, где тот живет, но так и не решился навестить — может, ему необходимо время, чтобы все переварить.

Каминари решил, что тот объявится, когда посчитает нужным.

Время ожидания появления Бакуго на пороге их квартиры затянулось.

Поставщики взимали все больше процентов за товары, а клиентов, готовых отдать последние деньги, становилось все меньше. Первые и вторые районы, и так нечасто пересекающие границу третьего, все реже заглядывали в два других, начиная считать их грязными и непотребными для своего рейтинга. Каминари смеялся, плевался с этого, потому что — ну что за глупости, здесь же такие же люди — да, немного промышляющие бандитизмом, но в целом неплохие парни. А потом его родители не взяли телефон, когда тот хотел поздравить их с годовщиной свадьбы. И через месяц тоже не ответили.

Если проблема с деньгами еще могла быть решенной, то проблема с рейтингом, который, как бы он ни пытался контролировать (контрабанда ходила под тенью незаметности), периодически вставала боком. Каминари, слышавший о возможности его нелегально поднять и о том, что этим занимается влиятельный тип вместе со своей расширяющейся бандой на востоке города, не раз мотался к одноэтажному строению, отдавая часть заработанных денег в обмен на рейтинг. Привычно открывавший ему дверь старик сменился на молодого парня в гротескно солнцезащитных очках, работающего в полной темноте; он слышал только, что его нанял к себе Даби, и не понимал, почему этот невысокий парень понадобился одному из самых влиятельных лиц бедных районов.

Каминари увидел, как одному из продавцов, решившему высказаться о неразумной плате за аренду, сломали плечо и пальцы. Каминари разумно предпочитал продавать товар, отшучиваться из-за растущих процентов и молчать. Асуи — нет, поэтому, однажды придя на работу, он обнаружил ее палатку закрытой. Подруга сообщила, что собирается заняться продажей-починкой-взломом лично и без участия посредников в лице нанимателей на рынке и предлагала ему поступить точно так же, но Каминари не рискнул — все же никто не мог гарантировать, что дело выгорит, а терять место среди лабиринта палаток было равносильно выбрасыванию последнего куска хлеба. Каминари не мог потерять работу, которая помогала держаться на плаву и не позволяла закончить так, как некоторые счастливчики в подворотнях. Киришима не рассказывал о своей работе, которая оставила темную печать на когда-то горящих глазах, но Каминари догадывался (лично видел, когда приходилось посещать особо бедные части четвертого) и все больше сожалел о том, что их с Киришимой в старшей школе посадили рядом.

— …тогда бы ты не оказался здесь. Ты здесь из-за меня, — Каминари говорил тихо в полутьме квартиры; лампочки перегорели еще неделю назад.

— Перестань нести чушь. — Киришима обхватил его щеки ладонями, пытаясь заглянуть в отводимые слезящиеся глаза, и прижался лбом к его лбу. — Ты лучшее, что было со мной. Ясно?

— Ясно, — ответил он дрожащими губами, чувствуя на них сначала теплое дыхание, а потом искусанные губы.

Через год Киришима потащил знакомить Каминари с местным сопротивлением. Каминари интересовался этим так же, как и ботаникой (он не интересовался ботаникой), но перекрывающее кислород растущее расслоение между районами стало той чертой, которую он уже не мог не пересечь.

У него глаза были на месте. И где можно увидеть весь текущий пиздец, как не в одном из его центров — рынке?

Увидеть в их малых рядах Бакуго, с которым они потеряли связь почти на два года, было… радостно?

— У меня есть подруга, которая шарит в технике, — сказал Каминари, разумно посчитав, что не справится с объемом работы.

Асуи приняла предложение сразу.

Еще через год проценты за продажу взлетели настолько, что дешевле было и вовсе свернуть лавочку и… и что? Безработица росла, на родителей, которые перестали с ним общаться, надеяться было глупо, а Киришима и так брал лишние смены, из-за чего Каминари все больше чувствовал себя отвратно.

Каминари, перебирая груду флэшек, чтобы рассортировать материал, который нашла Асуи, наткнулся на накопитель, где хранились компьютерные игры, любовно коллекционируемые в средней школе (привет из какой-то другой жизни и вообще не ему привет, а кому-то другому). Каминари прокрутил список от начала до конца, вчитываясь в знакомые названия шутеров, файтингов и аркад. Он вытащил флэшку под звонкий недовольный возглас ноутбука, покрутил ее между пальцами и кинул обратно.

Из игр он вырос пару лет назад.

Зимой Киришима заболел. Аптечка представляла из себя скудную, полупустую коробку без необходимых лекарств. Денег не было, про взятие в долг Каминари мог забыть — за несколько лет умудрился потерять доверие парочки десятков хороших знакомых, а друзья, вложившись в технику, были на мели и жили мыслями о нескорой зарплате.

— Это все фигня и быстро пройдет, — утверждал Киришима и смеялся, то и дело срываясь на тяжелый кашель. — Завтра уже лучше будет.

Завтра лучше не стало, послезавтра — тоже.

Каминари весь день мотался по району, пытаясь впарить ноут по дешевке, но сумма, которую могли предложить жители бедных районов, была слишком мала для того, чтобы вылечить Киришиму.

Он подошел к одиноко стоящему мужчине на границе второго с третьим, когда уже не надеялся ни на что.

— Техника? Ты бы мог показать мне другую технику, — сказал незнакомец, оценивающе прищуривая глаза при скользком взгляде на Каминари.

— Что? — Он непонятливо захлопал глазами, нервно перебирая ремешок наплечной сумки. До Каминари дошло, когда незнакомец языком оттянул щеку изнутри, недвусмысленно намекая.

— Нет. Эм. Нет.

Мужчина пожал плечами, собираясь уйти, совсем так, как это делал Киришима, который валялся на диване и мог сдохнуть без чертовых лекарств.

Каминари отсосал в подворотне, думая о том, что больше никогда не сможет смотреть своему парню в глаза.

Каминари, занимающийся последние несколько месяцев тем, что презирал себя и свои посещения подворотен, не замечал, что Киришима презирал себя тоже.

В одной из таких подворотен его заметил Тодороки.

========== X. Оранжевая ночь. 18-20 ==========