И все равно… все равно он в волнении перебирал пальцами, убранными в карманы бакуговской толстовки.

Тодороки, идя вдоль по узкой улице, скользнул взглядом по уходящему вглубь переулку с правой стороны и увидел знакомую светловолосую макушку, обладатель которой стоял на коленях перед застегивающим брюки мужчиной. Тодороки замер, несмотря на то, что все твердило ему не смотреть, не смотреть, не смотреть, потому что ему хватало увиденного в первый день.

Тодороки разглядел в светловолосом парне Каминари. Мужчина, почувствовав чужое присутствие, испуганно вперился взглядом в Тодороки и, оттолкнув от себя Каминари, выбежал из проулка, опуская голову и плечи. Каминари недовольно посмотрел ему вслед; зрачки его глаз расширились. Он мгновенно поднялся на ноги и отвернулся, вытирая губы и одергивая толстовку.

Тодороки понятия не имел, что должен был… делать? говорить? Он не должен был стать свидетелем сцены, такое вообще видеть никому не стоит, почему он пошел по этой дороге? Он чувствовал себя так, будто был выставлен на обозрение толпы, и неловко переминался с ноги на ногу, боясь поднять взгляд. Хотя ему-то чего…

— Я все пытаюсь придумать, как это свести в шутку, но мне ничего не проходит в голову, — задушенно произнес Каминари, комкая низ толстовки.

Тодороки тоже не знал, поэтому стоял идиот идиотом, не в силах ни уйти, ни сказать что-то.

— Если ты не захочешь после этого со мной иметь ничего общего, я пойму, только не говори никому об этом, хорошо? — Каминари чуть повернулся к нему, и Тодороки разглядел в темноте подрагивающий угол губ. — Пожалуйста?

Тодороки в первый день нахождения в Трайтоне уже имел неудовольствие пройтись мимо закоулков, в которых люди занимались определенными вещами за деньги. Он помнил, как его тошнило от вида их сношающихся тел и как хотелось закрыть уши от издаваемых звуков.

Его все это так уже достало. Потому что только он подумал о том, что даже с реалиями Трайтона можно смириться, как наткнулся на это, разбившее его только начавшие собираться лавандовые очки.

Лаванда и грязь.

— Тодороки? — тихо позвал его Каминари, кусая губы и жмуря глаза.

Тодороки как любой ответственный гражданин должен был презрительно скривить лицо и пройти мимо, не зацикливаясь на трясущихся губах знакомого. Пачкаться в этом? Нет, ни за что.

Тодороки подошел к Каминари, скрываясь в тени переулка, и положил руку на его дрожащее плечо. Он притянул его ближе к себе для неловких объятий.

— Я не скажу, — произнес он, почувствовав, как Каминари чуть расслабился и шумно, облегченно выдохнул.

Трайтон по-настоящему отвратное место, если даже таким солнечным людям приходилось мазаться в его дерьме.

========== Желтая ночь ==========

Комментарий к Желтая ночь

экстра про каминари.

Каминари не хотел выбираться из Трайтона. Его родители, родившиеся в Трайтоне, не знали жизни вне его границ и, приняв то, что никогда не взойдут на платформу, чтобы сесть в поезд и умчаться из него как можно дальше (сначала в Лэдо, а уже потом, если удастся получить разрешение, — куда угодно, заранее приобретя билеты на самолет), строили семейный уклад во втором районе. Каминари, перенявший часть их идей и еще в раннем подростковом возрасте нашедший плюсы пребывания в Трайтоне, со скептицизмом относился к одноклассникам в средней школе, которые допоздна учили материал, чтобы заработать дополнительные баллы за успешную учебу.

Каминари проводил ночи за компьютером, играя в купленные на черном рынке игры на деньги, отложенные со школьных обедов, и был доволен тем, что его рейтинг не опускался ниже пятидесяти (да, он забивал хрен на учебу, но он также был сообразительным мальчиком, старающимся не нарушать установленные правила; а если и нарушал, то втайне ото всех, чтобы какой-нибудь прозорливый сосед не кинул на него штраф). Он, с детства довольно общительный и обладающий предпринимательской жилкой, продавал нелегальные игры на флэш-накопителях всей школе, за что его если и не носили на руках, то уважали.

— Поверить не могу, что тот мальчик в полосатых шортиках, рыдающий в песочнице из-за сломанного замка, толкает игры, — произнесла за обедом на школьном дворе Джиро.

— Почему я не слышу восхищения в твоем голосе? — Каминари, скрестивший ноги и пересчитывающий выручку, обиженно надул губы.

— Потому что это не оно.

— Да ты врешь.

С Джиро они были знакомы еще с детства (познакомились в той же песочнице) и за это время стали хорошими друзьями (обходилось не без бросаемых друг в друга колкостей). Они были дружны настолько, что Каминари на вырученные деньги подарил ей гитару, которую слезно просил продавца придержать еще неделю и не отдавать вон тому странному типу, нет-нет, пожалуйста, не надо, ну войдите в положение.

Он любил сбегать с уроков, чтобы бродить по закоулкам третьего и четвертого, в которых зоркие граждане, следящие за порядком на улицах, пусть и отправляли штрафы за безрассудства, все же были чуть более лояльны, чем в первых двух. Он пытался притащить с собой Джиро, но подруга сначала тактично, потом грубо отказывалась, на что Каминари тяжело вздыхал и бежал на встречу с одним из тех «страшных мужиков» — как их называла Джиро, — кто готов был продать несколько игр по дешевке.

В конце средней школы о его махинациях узнали (какой-то завистливый ученик из параллели пожаловался на него, когда его не устроила сумма). Информация дошла до директора, свято следующего предписанному уставу школы и прописанному закону. Каминари чудом выпустился из средней и уже не надеялся попасть в старшую (не сильно он этого и хотел), но вовремя сделанный подарок директору новой школы в виде домашнего кинотеатра открыл перед ним двери учебного заведения и закрыл дорогу в сторону теневого бизнеса, только начинающего процветать на востоке четвертого района.

С Киришимой он познакомился в первый день в старшей школе, когда их места оказались рядом. Очередное знакомство, которых у Каминари и так было навалом, но с ним отчего-то общаться было так легко, что желание повернуться к столу позади себя не исчезало даже под строгим взглядом преподавателя. И идти по коридору на следующий урок хотелось медленнее, потому что на уроке пообщаться не получалось, а Каминари наконец вспомнил конец той истории, которая заинтриговала Киришиму. И, вообще-то, то, что он начал раньше приходить в класс, означало лишь то, что он начал ответственно относиться к учебе (ха-ха).

Джиро подшучивала над ним, когда он во время разговора их маленькой компании на обеде (в нее входила Ашидо, притащенная Джиро, и Бакуго, притащенный Киришимой, — господи, этот парень его действительно сначала очень, очень пугал, и Джиро, кидающая на того осторожные взгляды, была с ним согласна) смотрел на Киришиму так, будто собирался вылепить из своих зрачков те-самые-сердечки; шутила она, конечно, только ему, когда они вместе шли домой, заставляя Каминари краснеть, смущаться и пытаться заткнуть подругу, от этого распаляющуюся еще больше. Через полгода Джиро надоело шутить только ему (если сначала Каминари реагировал, то вскоре на его лице возникла тень смирения), поэтому она начала рассказывать шутки про него Ашидо. Они мерзковато хихикали, пока у Каминари на заднем плане разрывалось сердце, и ладно, да, они пытались заставить его наконец признаться, устраивали небольшие дружеские акции поддержки, но как-то все это проходило мимо него…

Дурацкая первая любовь не давала ему спать по ночам. Учился тогда Каминари через раз, проводя все больше времени за сохраненными в тайне от родителей играми, чтобы отвлечься от лучезарной улыбки, больших ладоней, ярких красных волос (колючих от тонн впрыскиваемого лака). Каминари как-то не удержался, потрепал его по голове и задержал руку в волосах чуть дольше, чем следовало, а потом весь день ходил, чувствуя на ладони жар.

Абстрагироваться у Каминари не получалось.

Джиро продолжала шутить, Ашидо полусочувствующе вздыхала, Бакуго закатывал глаза, а Каминари смотрел-смотрел-смотрел на Киришиму, думая о том, что ему точно никогда не хватит смелости подойти к нему и признаться в этих неловких, сводящих с ума чувствах, от которых по всему телу проходили электрические разряды, будто он был несовершенной версией молнии.