«Держись, — твердила я себе, — это лишь очередная уловка». Совладав хоть немного с собой, я продолжила гнуть свою линию, отказываясь повестись на мастерскую смену темы.
— Я всё знаю. Знаю про куклу, — упрямо заговорила я, глядя на кэпа широко открытыми глазами. — Ты не обязан ей, не обязан быть её марионеткой! Если ты позволишь… если расскажешь больше… Я… Мы сможем всё исправить. Доверься мне! Может, ты не помнишь, но в глубине души знаешь, что я… я сделаю всё! Теперь ты можешь сказать правду! — В карих глазах вспыхнул поистине адский огонь. Ноздри Джека раздулись, шумно выпуская воздух. Но отступать было поздно. — Говоришь, друзей не существует? Это не правда! Это не ты, Джек! Я знаю тебя. Ты ведь вовсе не такой, каким хочешь казаться в глазах других! И тебе не плевать на тех, кто тебя окружает, Джек. Зовешь ты их друзьями или нет. Этому есть множество доказательств. Ты — хороший человек. И сейчас ты совсем один, потому что или не можешь, или не хочешь рассказать правду. Попросить помощи. Ведь это так нетипично для того капитана Джека Воробья, что всегда сам выпутывается из любых неприятностей! Да чёрт бы с этим! Джек! Я пришла сама и сама предлагаю помощь.
Внутри меня всё кипело от накала эмоций, в памяти с трудом всплывали слова из только что произнесенной тирады. Ибо это был голос сердца, не разума. Мы глядели друг на друга, не шевелясь, не моргая, словно бы кто-то нажал на кнопку паузы. Не знаю, на что же я надеялась. Может, на то, что слова вдруг возымеют волшебное действие? Или просто будут услышаны. Джек слушал внимательно и молча. Его серьезный взгляд застыл на моем лице, словно считывая искренность моих слов. Я глядела в оттенки теней в самой глубине карих глаз и, готова поклясться, что видела там прежнего Джека, настоящего, помнящего. Капитан наконец дернул веком, а в следующий миг разразился смехом. Громким. Заливистым. Словно услышал самую смешную историю в своей жизни. Он хохотал, попеременно бросая на меня весёлые взгляды. Мне же стало жутко. Настолько, что хотелось орать, выть, подобно бешеной собаке. Нет. Спрятаться. Забиться в угол! И никогда, никогда не проживать этот момент снова! Но я стояла как вкопанная, ошалелым взглядом воткнувшись в дрожащего от смеха Воробья. Тело впало в ступор и не отвечало на позывные эмоций. А так хотелось убежать!
— Ты это серьезно, что ли? — наконец выплюнул кэп, утирая рукавом выступившие слезы. — Дьявола мне в свёкры, большего бреда я в жизни не слышал! Дорогуша, ты вообще в своем уме? Тебе бы завязывать с ромом. — Пират подавил подступающий приступ смеха. — Значит, ты меня знаешь? — пугающе воскликнул он. — И тебе нужна правда? А если она тебе не понравится?
— Пусть так, — как под гипнозом выдавила я не своим голосом.
— Тогда слушай. Не знаю уж, во что ты там веришь, но с твоим благородным капитаном и, как следствие, с тобой, я имею дело лишь по одной причине, — кэп сделал язвительно-драматичную паузу, — у вас есть карта. Смекаешь? И мне абсолютно наплевать, оправдаю я чьи-либо ожидания или нет. — Я скукожилась под этими словами, но кэп не унимался. — Твой кавалер думает, я предал вас и украл карту во имя себя любимого. Так он прав. Ну как, ты всё ещё меня знаешь? Анжелика, значит, не подходит в качестве друга, да? И кого же ты рассматриваешь на эту роль?.. Ах, да, — себя. Да черта с два нужна такая дружба! Высокие моральные принципы твоего ослепительно-непобедимого Феникса, которым ты так любишь прикрываться, скоро сведут его в могилу. Теперь ты. Постоянно твердишь о каком-то общем прошлом! Видишь ли, дорогуша, я достаточно умён и при случае обхожу особ, подобных тебе, самой дальней дорогой! Нет худшего греха, чем заблуждение насчет собственной важности, запомни! Поведись я с тобой, воображающей себя едва ли не царицей морей, уже бы давно концы отдал! Да не раз. Почему я так хочу найти камень? Да потому, что буду крайне рад, если наш… как ты там говоришь?.. союз завершится как можно скорее! — Яд в пиратских словах, казалось, можно ощутить на вкус. Вспыхнув последний раз гневным взглядом, капитан Воробей размашистой походкой направился прочь.
В абсолютной тишине — ничего не слыша, ни о чем не думая, — я тупо смотрела в покрытый сумраком коридор, где только что стихли шаги Джека Воробья. Меня словно вытряхнули из собственного тела. Казалось, я не могу шевельнуться. «Часть команды, часть корабля», — некстати хохотнул во мне оптимист. Что-то поднималось из мрачных глубин души или сознания. Глаза защипало. Так хотелось реветь. Биться в истерике. «Нельзя!» — холодно скомандовал разум. — «Держи марку!». В следующий миг я с бешеной скоростью сорвалась с места и бросилась бежать. Очнулась, лишь когда носок сапога зацепился за ступеньку на трапе и я едва не расквасила мокрое от слез лицо о просоленный борт «Призрачного Странника». Не останавливаясь, я влетела в каюту и хлопнула дверью, аж переборки задрожали. В голове по-прежнему было предательски пусто, но слезы лились ручьями, без остановки. Словно рыба, я хрипло хватала воздух и заходилась новым приступом плача. Вот что значит — «душили эмоции». Мне было жутковато и отчасти противно смотреть на себя — как кукла сидящую на койке и рыдающую навзрыд. Взгляд встретился с отражением в зеркале. Раскрасневшаяся, распухшая физиономия. Дрожащие губы. Слюни, сопли.
— Фу! — завопила я, запустив в зеркало подушкой. С гулким стуком она придавила стекло к столу. — Прекрати! — полным ненависти голосом скомандовала я. С рваным вздохом душивший горло плач отступил.
Я наполняла легкие большими порциями пропитавшегося морем воздуха и со свистом выпускала его через нос. Истерика отступала или, может, лишь создавала видимость капитуляции. Вскоре усилившаяся качка дала понять, что «Странник» покинул бухту. Запылал огонек в масляном фонаре. Я улеглась на койку, неотрывно следя за пляской крохотного пламени, прислушиваясь к скрипу обшивки, к шипению волны — лишь бы только оставить голову всё такой же пустой. И всё бы ничего, но в сердце угодила заноза и при каждом биении она причиняла боль, заползала всё глубже, царапая, вгрызаясь. Сна не было ни в одном глазу. Как назло. В последнее время приходилось повторять эту фразу всё чаще. Как будто бы я потеряла кроличью лапку, и удача обернулась ко мне другой стороной.
Не знаю, как много времени прошло в бессмысленном созерцании раскачивающегося фонаря, прежде чем к каюте направились осторожные шаги. Вот они замерли у двери, настороженно, прислушиваясь к тому, что происходит внутри.
— Не сплю, — отозвалась я и тут же испугалась собственного голоса, как у курильщика с полувековым стажем, да ещё и заболевшего бронхитом.
Пока Джеймс входил в каюту, я уселась, пытаясь откашляться. Взгляд Уитлокка тут же упал на подушку, всё так же венчавшую столик. Молча, и глазом не моргнув, я стянула её на койку. Капитан присел рядом.
— Мой отец всегда придерживался мнения, что у женских слез не бывает причины, — мягко заговорил Уитлокк. — Я с этим не согласен. Можно узнать причину твоих? — Я подняла на пирата виноватый взгляд. — Хотя, полагаю, я знаю имя этой причины, — добавил Джеймс, подарив ободряющую улыбку. — Не обещаю, но надеюсь, что тебе полегчает, если ты поделишься…
Он так и не успел договорить, меня будто прорвало. Я схватила слегка опешившего англичанина за руки и начала взахлёб, давясь эмоциями и вновь нахлынувшими слезами, пересказывать — может, и минуя хронологический порядок, — всё, что произошло в капитанской каюте «Черной Жемчужины». Взгляд суетливо носился то по пляшущим на переборках теням, то встречался с терпеливым вниманием в голубых глазах собеседника. Мне не хватало воздуха, слов, чтобы всё описать и попутно дать оценку происходившему. Наверное, со стороны я выглядела как помешанная, что год прожила с кляпом во рту, а теперь в принципе не может замолчать. Слова лились сплошным громким эмоциональным потоком, а затем всё это завершил типичный женский плач. Как вдруг теплые ладони Джеймса охватили моё лицо. Я тут же замолчала. Рыдания прекратились. Глядя раскрасневшимися глазами на пирата, я закончила:
