— Бежать? — эхом отозвался Билли Ки. — Флойд вон попытался, чуть без головы не остался.

Брови сложились дугой недоверия. Я отклонилась в сторону, требовательным взглядом впиваясь во Флойда, собрата Билли по команде.

— Ловушки у них тут везде, — пояснил он наконец, почёсывая шею. — Кругом деревни. Так что, мисс, сбежать только на тот свет получится, — добавил Флойд с издёвкой.

Куда больше его тона меня лихорадило от злобного смирения пиратов. Эти люди не привыкли так просто сдаваться, не в их это натуре, и тогда в их душах, как и у меня, кипел огонь. Разница были лишь в том, что я не могла и даже не пыталась обуздать это пламя, ибо искренне верила, что в противном случае потону в омуте бездействия в ожидании чуда и спасителей на белых конях. Да и откуда скакунам здесь взяться? О побеге никто не раздумывал всерьёз, а надежды на капитана Воробья как на профессионального парламентёра едва не подняли на смех. Споры прекратились, и тогда я впервые за пребывание на этом острове почувствовала себя по-настоящему одинокой. И беспомощной. Два самых нежелательных чувства, когда ты силишься выступить один против всего мира или против того, что окрестили «объективной реальностью». Часть меня церемонно облачалась в траурный наряд, желая показать «всё как есть» той другой мне, что никак не хотела мириться с возможными потерями. И я сопротивлялась всем мрачным догадкам и мыслям — отчаянно и пока что успешно. Я просто не имела права признать, что уже поздно спасать кого-нибудь, кроме себя.

На рассвете следующего дня за нами пришли четверо охранников. «Бывалые пленники» посоветовали следовать их примеру и ничего не предпринимать, ибо дороже выйдет, потому мы с Бойлем покорно покинули камеры. Нас провели по узкой тропе, к которой вплотную подступал буйный дикий лес, и затем взгляду предстало огромное поле с идеально ровными рядами какой-то растительности, отдалённо напоминающей гибрид сахарного тростника и камыша. Один из аборигенов указал на грубо плетёные корзины. «Забавно, — подумала я, направляясь следом за Билли Ки по узкому междурядью, — аборигены затерянных островов держат в рабстве европейцев». Но уже через полчаса всякие нотки иронии наглухо смолкли. Задание было одно: снимать с растений верхние листья и складывать в корзину. Никакого инвентаря не выдали. Собиравшийся на листьях и стеблях сок пёк кожу, от запаха слезились глаза, но стоило оторваться от работы, в спину прилетало: «Хой!», и тут же приходилось возвращаться к занятию, чтобы следом не прилетело копьё. Трижды приходили две женщины с нескладными фигурами и приносили еду — ужасную на вкус, похожую на крем-суп из насекомых, но сытную. Вместо воды давали жевать листья, после которых язык болтался безвольным помелом. И, пожалуй, разговаривать в таком состоянии было единственным доступным развлечением: смех отвлекал от постоянного жжения ладоней. Зато местные отличались стоическим молчанием, и, даже когда я сделала попытку их развеселить, на каменных лицах не дрогнул ни один мускул. К концу дня я устала настолько, что не заметила, как нас пригнали обратно в клетки и предложили ужин — из одинокого цитруса.

Ночью того же дня мы все подскочили от дрожания земли.

— Будь мы в Древнем Риме, я бы сказал, что это конница, — блеснул неожиданным знанием Ошин Кин.

— Мы спим на склоне вулкана. Это не конница, а землетрясение, — позанудствовала я.

— Плохой знак, — однозначно рассудили пираты.

Больше за всё время толчки не повторялись. Собственно, вскоре я потеряла счёт этому времени. Один день в точности копировал другой, повторялся снова и снова. Единственное отличие было в том, что в ладонях перестала чувствоваться боль. Как и всё остальное, словно токсичный сок выжег рецепторы. Под влиянием чужеродной еды и едкого запаха что-то произошло с голосовыми связками, и теперь я звучала с той хрипотцой, что свойственна некоторым дамам с …цатилетним стажем курения. А вот закалённые солёными ветрами голоса пиратов звучали по-прежнему. Молоко за вредность, конечно, никто не давал. По крайней мере, стало ясно, для чего туземцы «берегли» нас — рабов не жалко.

Перед глазами мелькали одни и те же лица, что встречали утром и провожали на закате. Лица равнодушные, молчаливые и абсолютно закрытые для контакта, как бы мы ни пытались. В те редкие минуты, ещё в начале «рабской карьеры», когда мозг пыхтел во весь опор, я долго размышляла об острове и его жителях. Они никак не ассоциировались у меня с дикарями, хотя их уклад, конечно, был далёк от цивилизованного в нашем понимании. Их жилища, одежда, именно одежда, а не куски пальмовых листьев в случайных местах, поведение и — пусть не равнодушие, но какое-то чрезмерное спокойствие по отношению к нам, пришельцам. Даже закралась мысль, что для них мы не такие странные, потому что не первые гости острова, а значит, возможно, где-то поблизости есть другие люди, чуть более гуманные и цивилизованные.

С каждым днём разговоров становилось всё меньше. Молчание удручало, но от бесед, что всё чаще сводились к поминанию славных вечеров на борту корабля, становилось только больнее. Каждый закрывался в своей собственной клетке, будто одной древесной камеры было уже недостаточно, потому что в её стенах слишком громко молчалось о своём. И вроде бы нас никто не пытался съесть, жить можно было, оттого для большинства необходимость поскорее сделать ноги трансформировалась в желание, что постоянно жило в душе, но не навязывалось. Для меня же побег стал идеей фикс. Срывая очередной ядовитый росток, я раз за разом представляла жуткую картину: как тело растворяется в токсичном соке, словно в серной кислоте. Попахивало безумием, но никто не мог гарантировать, что такого не случится. Меня пугала апатия, что наваливалась каждый раз после изнуряющего рабочего дня, и я накручивала себя, заставляла вспоминать всех, кто дорог, кто остался по ту сторону решётки, чьё существование не даёт окаменеть сердцу. Вечерами, лёжа на земле в кромешной темноте, я раз за разом через силу, через боль прокручивала в голове свой собственный ужастик: утро на пляже, где я не смогла помочь Джеймсу, и привидевшуюся битву на пустыре у обрыва, где Джек погиб от моей руки. И если от страха перед неизвестностью, перед возможностью сгинуть на безымянном островке порой холодела кровь, то от этих картин — закипала. И тогда искушение погрузиться в прострацию и просто существовать отступало.

Но всё же, как бы я ни хотела сбежать, это и правда больше попахивало путешествием на тот свет. От пятачка, где стояли клетки, в две стороны уходили узкие тропы: одна вела в деревню, по другой нас водили на поле — оно оказалось совсем близко, но на путь по извилистой дорожке уходило несколько минут, а значит, джунгли действительно были заполнены ловушками. Собственно, поэтому нас никто особо и не охранял.

Солнце село. В лесу верещали птицы. Позади была прохладная каменная стена, за столько дней превратившаяся в спинку дивана. Я пыталась ощупать руки: кожа почти до локтя теперь походила на чешую, испещрённую множеством ссадин и царапин — следами от опытов по проверке чувствительности. В голове крутились фантазии на тему карт-бланша в салоне красоты, и тут в мозгу словно замкнуло.

— Нам надо бежать. — Пираты в соседней клетке зашевелились, так и слышалось их невысказанное: «Ну вот опять». — Или мы умрём здесь. Непременно, — сказала я в темноту. — Умрём рабами.

— И на что ты надеешься, мисс? — прозвучал голос Билли Ки. — На кого-то из наших, на капитанов?

— Да мертвы они давно, — раздражённо вставил Флойд, но, услышав протестующий скрип моих зубов, всё-таки добавил: — Скорее всего. А Барбосса… тот уже давно ноги сделал… — Кто-то хохотнул, оценив безыскусную шутку.

— Нельзя всё время надеяться на других. Пора действовать самостоятельно.

Послышался тяжёлый вздох.

— Да мы не против, мисс, — заговорил мистер Бэтч, — только вот, решив бежать, мы умрём куда быстрее. Ты же сама…

— Нет, — резко оборвала я, — если положимся не на удачу, а на работу мозга.