От подобного смелого предположения настроение улучшилось, правда, ровно до того момента, как мы достигли деревни. Она располагалась веером, гораздо выше того поселения, где оставили Бойля. Широкая центральная «улица» вела к большому дому с открытой верандой на сваях, густо оплетённых плющом. По обе стороны нестройным порядком стояли дома поменьше, с двумя входами, и на пустыре между каждой пятёркой построек дымил очаг под открытым небом. В поселении практически никого не было, кроме стариков, занятых плетением или починкой растительных сетей, хныкающего где-то на задворках ребёнка и множества разгуливающих пятнистых свиней. На углу Большого дома деловито пережёвывала початок кукурузы упитанная белоснежная коза.

Едва мы приблизились, в дверях на мгновение показалась смуглая женщина, и я невольно поразилась длине её волос, что касались щиколоток. Затем на порог вышел ещё более смуглый крупный мужчина средних лет. Умный взгляд изучал пришедших без излишней спешки. Одет хозяин был в свободные тканевые штаны грубой работы, на шее висел массивный золотой амулет: я не сразу поняла, что это перевёрнутый католический крест, заключённый в ромб.

Бойля сразу толкнули на колени, меня лишь легко подтолкнули копьём вперёд. Вождь внимательно и неспешно оглядел меня от макушки до пят, пытливо глянул в глаза и, неоднозначно поведя головой, с вопросом обратился к тому воину, что почти так же разглядывал меня внизу. Туземец отвечал коротко и безэмоционально, словно рапортовал. Выслушав его, вождь провёл по краям амулета большим и указательным пальцем от одной вершины к другой и полушёпотом проговорил: «Вэ-ервиста». Мы едва успели обменяться с Бойлем непонимающими взглядами. Предводитель направился обратно в дом. Охотник сказал ему вслед что-то быстро и негромко, нехотя. Вождь обернулся, и его взгляд устремился по левую руку от меня, где стоял туземец, что поддержал на мосту. Главарь вдруг заговорил громко и гневно, на что абориген лишь виновато качал головой, с каждым словом вжимая голову в плечи, и отвечал рвано, будто оправдывался. Я так и не успела предположить суть их разговора, как вдруг вождь выхватил из-за пояса мачете и с каменным лицом отсек тому руку выше запястья. Из горла вырвался испуганный вопль. Я шарахнулась в сторону, наткнулась на Бойля и плашмя рухнула на землю. Эта сцена выглядела дико и ещё более жутко оттого, что больше никто не произнёс ни слова, ни звука — что вождь с окровавленным мачете, что охотник с отрубленной рукой.

Мозг отказывался трезво воспринимать происходящее. Меня мутило. Окончательно в себя я пришла в деревянной клетке по соседству с Бойлем. Моряк недовольно поглядывал в мою сторону и, видно, уже не раз пытался заговорить. На все вопросы и предположения я лишь качала головой: ни к чему пирату знать, что «добрый самаритянин» поддержал меня на мосту именно той рукой, что ему отрубили. Я ожидала панику, истерику, тревожное хихиканье, но никак не мрачное безразличие. Мне было чертовски не всё равно. Я чувствовала страх перед неизвестностью, растерянность и острое желание, чтобы происходящее обратилось плохим сном, вместе с тем всё казалось таким ничтожным, будто внутренний мир буквально сжали в кулак, стиснули все переживания в один комок, не лишая права на существование, но и не давая возможности стать чем-то существенным.

Я сидела посреди куба из деревянных решёток, одну из которых заменяла холодная стена нависающей скалы. Бойль метался по клетке, как пойманный волк, постоянно выглядывал кого-то, пинал случайные прутья, но в конце концов сдался. Кругом не было ни души. Привычный пейзаж не предвещал ничего зловещего. Даже затеплилась надежда на скорое избавление, ибо местные не проявляли явной ненависти и, что важнее, не пытались нас съесть. Пока что.

После полудня пришла женщина в сопровождении двух воинов и с опаской, как у клетки с хищниками, просунула нам пиалы с какой-то оранжевой субстанцией. Никто наблюдать не стал, из чего мы сделали вывод, что это не алхимический опыт или попытка нас отравить. Похлёбка по вкусу походила на добротно сваренную на медленном огне тыквенную кашу, а желудок, что последний раз лишь насильно поглощал морскую воду, удовлетворился такой снедью, избавив меня от навязчивого ощущения того, как перевариваются внутренности.

И всё же бодрость духа была недолгой. Близился закат. Я сидела у каменной стены с закрытыми глазами. Мозг погряз в тщательных попытках абстрагироваться от мира и непредвзято оценить сложившуюся обстановку. Было слишком сложно выбрать нужную отправную точку и при этом двинуться дальше, отринув бьющие ключом эмоции.

— Эй, мисс, идёт кто-то, — прорвался сквозь пелену раздумий обеспокоенный голос.

Бойль настороже вытянулся во весь рост у самой решётки, разве что уши торчком не стояли. Сквозь шум джунглей долетали отзвуки мужских голосов. Первым у пустыря перед «камерами» объявился плечистый, разрисованный жёлтыми узорами туземец с копьём в руке и длинной узкой дудкой за спиной. За ним следом покорно шагали пираты. У меня внутри всё перевернулось в радостном сальто при виде хмурой физиономии боцмана Бэтча. Мельком в памяти пронеслись его вечные споры по утрам с Барто. Затем радость померкла. Моряков было всего четверо, и в их угрюмых усталых лицах читалась сдерживаемая злость, а не обещание скорого освобождения. Бойль принялся задорно покрикивать, подпрыгивая, как мартышка. Туземец во главе отряда не обратил на это никакого внимания, зато моряки, вереницей шагающие след в след и явно разглядевшие нас, молча тянули шеи, словно гуси. Безрадостную молчаливую процессию замыкали двое охранников.

Первым голос подал изрядно помятый и хромоногий Билли Ки — уже после того, как захлопнулись решётки соседней клетки, и аборигены скрылись в зарослях.

— Мы уж вас похоронили, — хмыкнул пират.

Глаза запекло от непрошенных слез. Глубокий вдох, и я осторожно, скрывая испуг в голосе, спросила:

— Где остальные? — Билли нервно дёрнул плечами и уселся на землю: рана на его ноге всё ещё кровила. Никто не торопился отвечать, и каждая секунда молчания казалась мне подобной очередному ножу, что воткнули в спину. «Никакая правда не может быть хуже неизвестности». — Да говорите уже! — взмолилась я.

— А чего говорить, мисс? — подал голос боцман. — Мы сами не больше вашего…

— Эй, Кин, — вклинился Бойль, — а капитан-то ваш где? Не видал я его на берегу.

Ошин Кин, матрос такелажной команды, большую часть времени походил на недозрелую морковь: кожа у него была рыжеватая, а на голове пучком торчали волосы сумбурного оттенка, точно кто-то пролил белую краску на непросохшую зелёную. Сидя в дальнем углу клетки со сморщенным лицом, моряк не сразу откликнулся на своё имя. Во взгляде его мгновенно почувствовалось нескрываемое презрение.

— Ушёл, наверное, — нехотя отозвался он. — И с ним, похоже, ещё двое.

— А что, станут они нас искать? — с надеждой поинтересовался Бойль.

Кин ответил сиплой усмешкой.

— Сдались мы им, как же, — подытожил мистер Бэтч.

У меня в душе всё покрывалось мрачным холодом от дыхания самых тёмных предположений, окрепших от осознания, что Барбосса и двое матросов могут стать единственной надеждой на спасение.

— Где остальные? — вкрадчиво повторила я. Бэтч поднял на меня взгляд. — Барто? Джек?

— Не знаю, мисс. Когда мы пришли в деревню, Барто они увели первым. Потом, час спустя, пришли за Воробьём. Не знаю, что эти дикари хотели от них и что сделали, да только не вернулся никто. Потом нас сюда привели. К вечеру поесть дали, а вчера с рассветом повели на поле, работать заставили. Мы ничего не знаем, кроме этих клеток, тропинки и чёртовых стеблей, от которых кожа огнём горит, будто в адский котёл по локоть сунул.

— Ясно, — бесстрастно прозвучал голос. — А… Джеймс?

Боцман опустил голову, пряча глаза. Несколько минут я просидела в задумчивом молчании, пока мозг, оценивая наши шансы на выживание и возможности на побег, взвешивал все за и против.

— Надо бежать, — кивнула я головой, — как можно быстрее.