— Блеснуло что-то? — с опаской переспросила та.
— Да! Точно! — Я обрадовалась, что схожу с ума не в одиночку.
Огонёк вновь растворился во тьме, но я уже просто не могла сдаться. Элизабет двинулась вдоль борта. Ноги приклеились к одному месту. Таинственный блеск полностью завладел вниманием, происходящее на палубе отошло на дальний план. Помочь морякам я ничем не могла, но чувствовала, что это мимолётное сияние стократ важнее. Вдруг это путеводная звезда?
— Ах ты, ластоногая каракатица! Куда! Верти, верти её!
И вновь чуть правее и позади. Я привстала на цыпочки, будто пара дюймов могла что-то решить. От подсвеченных месяцем бегущих гребней волн рябило в глазах. Дыхание утихло. Сердце пропустило удары. Казалось, от столь пристального взгляда увиденное отпечатается на сетчатке.
— Корабль! По правому борту! Корабль! — закричала я, опознав в зеленоватом огоньке знакомый силуэт.
Головы синхронно обернулись. Многие пираты шарахнулись к борту. Стоило на миг отвлечься — всё исчезло. Заблестели стёклами подзорные трубы. Загудели голоса. Но никто ничего не увидел. Моряки зароптали. Я взволнованно топталась на месте, ища взглядом парусник. Слишком реальный для миража.
— Там! Смотрите! — зазвенел мой голос. Но среди волн, куда указывал палец, уже ничего не было.
Равнодушно разбилась волна о борт.
Уитлокк подбежал, обеспокоенно заглядывая в глаза. Пираты разочарованно покачивали головами.
— Диана…
— Я видела, Джеймс, видела! — возбуждённо залепетала я. Дрожащий взгляд рассеянно скользил по палубе, натыкался на беспокойные глаза Феникса, исчезал в море, но искомого не находил.
Капитан искренне старался мне поверить, так же отчаянно вглядывался в ночь, но видел лишь издевательски волнующееся море.
Сердце билось как на марафоне. Воздуха не хватало. Я походила на сумасшедшую, понимала это, но от своего безумия отказываться не торопилась. Джеймс что-то говорил, пытался чего-то от меня добиться. Ноги с трудом подчинялись, переставлять их было тяжело, будто ядра привязали, но я побрела вдоль борта, перехватывая планшир, как поручень. «Я видела, видела…» — беззвучно шептали губы. Не осталось ничего важного, кроме меня и таинственного парусника в зеленоватом ореоле. «Наверное, это «Летучий Голландец», тайком следит», — пытался вмешаться здравый рассудок. Сюртук сполз с плеч. Бросило в жар, а ладони заледенели. Волны поднимались на несколько футов. Пальцы впились в планшир. Я замерла на месте в паре ярдов от юта.
— Ложи! Круче ложи её!
Что-то грохнулось позади, посыпались проклятья. И тут — увидела. Взгляд заворожённо застыл, словно приковал кто, и я уже была не в силах отвести его. Глаза защипало. Ресницы задрожали. Я чувствовала, как от страха цепенеет каждая клеточка тела, сводит спазмом грудную клетку. Рот открылся в беззвучном крике, как у вытащенной из воды рыбы с крючком в горле.
Драконья голова. Разинутая пасть, исходящая чернотой. Вместо пламени — пена. Вместо глаз — редкий отблеск луны на металле. Гигантский, словно отколовшаяся скала, галеон. Таран, разбивающий вдребезги разгневанные волны. Смертоносная мощь, облачённая в шлейф цвета мяты. Вершины мачт растворялись в ночном небе, словно были его частью. Ощетинившийся огромными клыками таран брезгливо сплёвывал волны. Галеон, разворачивая ветер исполинскими парусами, шёл наперерез «Буревестнику». Восемь ярдов. За мгновение наступила резкая тишина, точно выключателем щёлкнули.
Над палубой пронёсся мой вопль — полный отчаянного ужаса. Я отступила на полшага — в тщетной попытке спастись. Таран вонзился драконьими зубами в корпус шхуны. «Буревестник» изогнулся, как насаженная на вертел тушка. Звенящий хруст дерева. Пиллерсы, стрингера, бимсы, переборки, колонны мачты — ломались, как тростинки; гигантский корабль давил палубы, будто волны. Считанные секунды: со шхуной было покончено. Словно клинок, галеон точным ударом рассёк судно надвое и растворился во тьме.
От удара меня отшвырнуло на спину, как щепку. В глазах заискрило. «Буревестник» — то, что от него осталось, — шёл на дно. Между двумя частями шхуны кипело море, до жути похожее на разинутую пасть Кракена. Корма поднималась вверх. Тело безвольно заскользило по палубе. Я попыталась за что-нибудь ухватиться: рука зацепилась за край люка. В ушах стоял гул, намешанный из грохота и человеческих криков. Я уцепилась двумя руками, чтоб сделать рывок. Взгляд едва успел оторваться от палубы; с юта кубарем полетел матрос, сбивая меня, как кеглю в боулинге. Собственный вопль ударил по ушам.
— Держись! — Уитлокк подхватил меня под локоть. Пальцы впились в его запястье мёртвой хваткой. Джеймс с трудом держался за обрывок каната у грот-мачты.
Огни погасли, месяц отгородился от зрелища плотным облаком, словно веером. Увидеть что-то дальше нескольких ярдов было невозможно — только слышать отчаянные крики. Обломок кормы повело на бок. Феникс забрался на мачту — словно гвоздь, воткнутый в стену, — подтянул меня. Я с трудом соображала. В голове билась отчаянная мысль: что все это ночной кошмар, что это происходит не со мной, что такой жути не бывает!
— Диана! Надо прыгать! Надо перебраться к фальшборту и прыгать! — закричал Уитлокк, пытаясь заглушить стон погибающего судна.
— Ч-что?! Нет! Нет! — отчаянно замотала я головой.
— Ты должна! Нас утянет на дно!
Не дожидаясь моей реакции, Феникс схватил меня за руку, столкнул с мачты и разжал ладонь. Не успел мой крик стихнуть, доски фальшборта хрустнули по рёбрам. До воды несколько ярдов — что снизу, что до борта, на который кренилась корма. Уитлокк прыгнул почти следом. Треснувшая балка под ним с хрустом рухнула, я едва успела поймать его руку, при этом сама чуть не сорвалась. Феникс тут же ухватился за борт. «Быстрее!» Я поднялась по фальшборту вверх, как по неправильной лестнице, поравнялась с трескающейся грот-мачтой. Из трюма выбрался штурман, Филдс, и массивным прыжком сиганул на фальшборт, чуть не размозжив мне лицо носком сапога. Что-то гулко хрустнуло над головой. Я едва успела прижаться к борту. Вниз летел бизань-трисель, сгребая стеньгами всё на пути. Гафель бахнул совсем рядом по борту. Филдс кратко вскрикнул. Парус ухнул в пучину, увлекая моряка за собой.
— Дже!.. — закричала я, оборачиваясь. Сердце зашлось. Ни на мачте, ни у фальшборта его не было. — Джеймс!
Крик перешёл в кашель. Из трюмного люка валил дым. Корма зависла, как поплавок, и в её недрах пробивался огонь. Что-то заставило действовать, может, воспоминания с просмотра «Титаника». Как насекомое, я поползла всё выше и выше, перебирая руками по планширу, отталкиваясь ногами от шпигатов. «Надо прыгать!» — неустанно звучал в голове голос Уитлокка. Страх хлыстами гнал вперёд. Забурлили пузыри. Корма пошла вниз с новой силой. Я перемахнула через перила, зажмурилась и оттолкнулась от палубы, чтобы упасть как можно дальше. Волны сошлись над головой, оглушая на несколько секунд. Вода мгновенно попала в нос, от соли запершило в горле. Жадно глотнув воздух, я гребла прочь от судна: обломок лёг на правый борт, и бизань-мачта со стоном рухнула в море, точно секира, в нескольких ярдах от меня. Волны били в лицо. В растерянности я обернулась. Ничего не было видно. Никого. Лишь пробивающееся сквозь трещины пламя. В надежде найти хоть кого-нибудь, я повернула обратно к шхуне. В ту же секунду оглушительный взрыв разорвал окрестности.
В себя я пришла ярдах в десяти от поверхности. Глубокий вдох — и вместо воздуха жгущий солёный эфир. Тут же распахнулись глаза. Руки рассекали морскую толщу, в попытке вовремя вытолкнуть тело из-под воды. На поверхности, подсвеченной горящими обломками, колыхались волны; на глубине было спокойно и потусторонне тихо. Не помню, как вынырнула, как кислород заполнил измождённые лёгкие, как с помощью кашля организм пытался избавиться от солёного налёта, ибо мной руководили инстинкты, заложенная природой программа по сохранению собственной жизни во что бы то ни стало. Не успела я бросить первый осмысленный взгляд, чьи-то пальцы впились в плечи, насильно загоняя под воду. Вырвался нестройный рой пузырей — умчался, растворился, как очередной шанс спастись. Я отчаянно барахталась, мельтешила руками по воде, но, казалось, напрасно. Скинуть с себя человека удалось, лишь нырнув из последних сил. Со страхом я вынырнула на поверхность, хватаясь за кусок палубного настила. От кормы «Буревестника» не осталось ничего, а его бушприт нехотя заглатывало море.
