«Летучий Голландец» надолго задерживаться не стал. Пусть у Уилла и было бремя, обязанность переправлять души на тот свет, но неужели его не заботила судьба любимой женщины, раз он благословил хождение по неизведанным водам на хлипкой лодчонке? Мог хотя бы следом идти, как конвой… Я не могла успокоиться, расслабить пружину настороженности, как ни пыталась. Все переговоры, неоднозначные сговоры врагов против друзей, недомолвки, косые взгляды вместо вопросов, улыбки вместо ответов — приходилось в каждое слово вслушиваться с тройным усердием, и постепенно это вошло в привычку. Но ощущение уязвимости, незащищенности перед неизвестным врагом, что охватило меня, едва Порт-Хауэл скрылся на горизонте, беспокоило навязчиво и неопределенно. Стоило забыться, выдохнуть, как иголочки начинали предостерегающий перезвон, и чувство умиротворения звонко лопалось, как хрупкий воздушный шарик.

Нужно было как-то отвлечься, занять разрывающийся на части мозг чем-то одним, конкретным. Потому вечером второго дня я вытащила Джеймса Уитлокка на палубу из полумрака кают-компании. Вдохнув посвежевшего воздуха, размяв затекшую шею, разглядывая пылающий солнцем горизонт и граничащее с ним море, Феникс даже слегка улыбнулся. С момента нашей встречи в порту, после рандеву со Смоллом, я всегда видела его каким-то напряженным, сжатым, словно бы он готовился к прыжку в воду или ожидал, что сверху вот-вот рухнет небо. На все вопросы отнекивался, умело уводил разговор, спрашивал о какой-то ерунде и пытался растворять мрак в глазах искусственной улыбкой. Я перестала спрашивать, но не прекратила думать. Солнце коснулось кромки моря под перестук костей на бочке, а следом — галдящий спор вперемешку с хохотом.

Я пригладила ладонью планшир.

— Они что-нибудь сказали? Зачем ищут камень? — Джеймс окончил рассказ о произошедшем за то время, что мы с Джеком играли в шпионов и неудачливых беглецов. Повесть вышла скудной и малоинтересной.

— Да, — протянул Джеймс, — что-то вроде: «Не твое собачье дело». — Я понимающе хмыкнула: другого и не ожидала. — А что, думаешь вызвать на откровенный разговор? Даже Барбоссу? — по-доброму улыбнулся Уитлокк.

Я поджала губы.

— Вряд ли получится… Просто… Понимаешь, допустим — Элизабет и Барбосса. Они не враги, но и дружбой их отношения уж точно не назовешь. И теперь они вдвоем, объединившись… Я поняла бы это, объявись второй Катлер Беккет или другой аватар карающей длани Ост-Индской Компании. Всё-таки Братство. Но ради сокровища? Которое достанется одному? И Джек… Все они. При надобности и не задумаются, предать или нет, однако сейчас объединились и вместе ищут путь к кладу. Быть может, их план гораздо глобальнее, нацелен на что-то по-настоящему великое?.. Или всё гораздо проще. Кто лучше объединяет, чем не общий враг?

Уитлокк обернулся ко мне с внимательным, вдумчивым взглядом.

— Общий враг? — на тон ниже уточнил Джеймс. — Ты же считаешь, что Джек связан с Анжеликой…

Я скривилась от слов «связан с Анжеликой».

— Допустим, она заставила Джека. Кто тогда мотивирует Тёрнеров и Барбоссу? Уж вряд ли они отправились на поиски того же самого, до сего дня никому даром не нужного камня одновременно с нами просто по чистой случайности. Неприкасаемых нет. Что если они не конкуренты, а такие же наемники, как и мы?

— Разумеется, это не случайность, — начал рассуждать Уитлокк. — Никто из них, и Джек в том числе, так и не обмолвились, откуда узнали про камень, как, собственно, и о том, зачем он им сдался. Но я не думаю, что Деруа рискнул бы связываться с такими пиратами.

— Такими, не такими, — пожала я плечами. И только потом в голове зазвенело одно единственно важное слово. Игривый вечерний ветер пытался незаметно унести его прочь, укрыть за окрашенным в закат парусом и затем растворить далеко над морем. Но не успел. — Погоди… — Я медленно обернулась, давая мысли осесть. Порыв свистнул меж длинных прядей. Искренний виноватый взгляд Уитлокка говорил громче всяких слов: я услышала то, что не должна была, он это понял и мог лишь напрасно сожалеть. — Деруа? Тот француз? Ты… Ты его знаешь? Его имя?

— Астор Деруа. Французский капитан, доверенное лицо короля.

Меня будто бы связали по рукам и ногам и притянули к земле: плечи опали, ладони сползли с планшира, рот ошарашено приоткрылся.

— А не сказал ты мне это, очевидно, потому… — язвительно заговорила я.

Уитлокк тут же почуял недобрый настрой.

— Это ничего не меняет.

— О, правда? — карикатурно ахнула я.

— К тому же, прости, но ты слишком увлечена… другими проблемами.

Я отпрянула слегка, не сразу понимая, о чем речь. В горле комом стояла обида, мешающая трезво рассуждать.

— Вот как ты это видишь? — насупившись, спросила я. — Думаешь, всё только из-за Джека? Что остальное меня нисколько не волнует? Что мне плевать на Тортугу? На этого Деруа? На тебя плевать?! — Голос дрожал, нарочно брал высокие тона.

— Нет, Диана, я не это имел в виду. — Уитлокк примиряюще подступил ко мне, попытался коснуться руки.

— Это! — шарахнулась я в сторону. — А там, у охотников! Я места себе не находила! Думала, испортила всё! Думала, Смолл!.. Вас!

Дышалось ужасно трудно, как в противогазе. Обида душила, сводила с ума, кипела ещё недавно заставшая лава ревности.

— У вас все в порядке? — опасливо вмешался Барто с трапа.

— В полном! — холодно бросила я. Последний режущий взгляд был адресован точно печально-голубым глазам Феникса. Доски палубы гулко стучали от гневной поступи, оставленной как заключительное слово в споре.

Деваться было некуда и примиряться с собой, с обидой, с гневом, разочарованием и мрачной смесью неоправданных надежд пришлось на верхней палубе, при всех. Может, в том и состоял смысл быть «командой», что все чувства и тревоги даже против воли приходилось делить с остальными, разными порциями. А в ответ — возвращались твои переживания, но уже пережеванные, отделенные от плевел, обсужденные и в итоге — ничтожные. Я по-партизански молчала, лишь губы покусывала, но любопытные взгляды знакомых и незнакомых глаз незаметно растаскали волнения по лоскутам, не оставили, казалось бы, ничего. Кроме желания наверстать упущенное. До поздней ночи я слонялась под открытым небом; задумчиво скреб носок сапога потемневшие доски палубы, звезды серебрились высоко и привычно, поскрипывал рангоут. И пришло осознание — словно нашептал кто, сквозь шум волн, — что слова Уитлокка (хоть сама и вложила их в его уста) не так уж надуманны. Каяться приходилось острому месяцу, ибо не было рядом никого более приближенного к небесам: что на поиски подписалась ради шанса с Джеком поговорить; что уйди кэп к горизонту ещё там, у острова Креста, не осталось бы от меня больше, чем пятьдесят килограмм тоски; что прикрывалась алчностью и жаждой сокровищ, чтобы быть в гуще событий, чтобы подавать себя как пиратку, а потом и сама не заметила, как чаши весов уравновесились. Потому теперь было важно очутиться на шаг, на полшага впереди. Или хотя бы просто не отставать.

Начать я решила с выяснения ответа на набивший оскомину вопрос: зачем каждому из наших союзников «эфир власти»? С Джеком всё было просто и ясно до боли — не скажет, хоть пытай, ибо не его это желание, а встречу с Анжеликой пока никто не назначал. Кэп привычно сторонился меня, общался не больше, чем необходимо. Редко его фигура маячила далеко от кают-компании, где можно было бесконечно долго пререкаться со старым добрым Барбоссой. Капитан «Мести королевы Анны», что, к слову, так и не обозначила своего местоположения, деловито развалился в единственном кресле и не объявлялся на верхней палубе без важного повода.

Подружиться с Элизабет Суонн-Тёрнер не составило особого труда, ибо написание отношений с чистого листа пригодилось, как нельзя кстати. Задевая тему очередной откровенной беседы, я лишь искала подтверждения своей единственной и, как думалось, верной теории: всё из-за сердца. Сердца Уилла. Вряд ли шантажист, если таковой и прятался в тени за спинами пиратов, нашел бы более весомый довод. Я никогда не спрашивала напрямую, но так или иначе в разговорах проскальзывали тому различные подтверждения: Элизабет думала, что знаю я о ней не больше, чем она обо мне, оттого говорила без особой опаски.