На борту «Буревестника» царила привычная суета: новая команда, собранная из матросов с разных кораблей, пока не отличалась слаженностью действий, но исходя из отсутствия суровых криков квартирмейстера (что из команды Барбоссы) справлялись пираты в целом неплохо. Видно было, что подопечные капитана Феникса относятся к собратьям и к необходимости подчиняться чужому «начальству» без особого энтузиазма. Но пока всё шло мирно.

Не успело изнуренное тело уютно пристроиться на юте, в поле зрения попала раздраженно вышагивающая фигура капитана Воробья. Он торопился откуда-то с портовых окраин, и что-то мне подсказывало, настроение у пирата, как наше новое судно — лишь кажется бравым. Я и дернуться не успела, как за спиной проскрипело:

— Ну? И кто ты?

Первой реакцией было желание в панике спрыгнуть за борт, ибо в голове всплыли безрадостные картинки первого знакомства, когда я на коленях умоляла Барбоссу (и Воробья заодно) сохранить мою жалкую жизнь. Теперь же довелось остаться с грозным шкипером наедине.

— А кого вы видите? — с напускным любопытством обернулась я.

Корабельный «преемник» Эдварда Тича уселся на бочку, поскребывая протезом палубу. Глаза его выражали красноречивое безразличие. Пока Барбосса то ли кашлял, то ли посмеивался, прежде чем ответить, я бросила беглый взгляд за спину: Джек ступил на пристань и замер в растерянности.

— Ты и Джек, что вас связывает? — требовательно вопросил шкипер.

Я глянула на него с непониманием; красноречивым намеком изогнулась левая бровь.

— Это же не допрос, правда? — Я поднялась с искусственной улыбкой. — Мне всего лишь почудилось, да?

Барбосса не ответил. Или ответил многозначительным молчанием. Более задерживаться в напряженном диалоге с ним я не стала, ибо мозг уже давно занимался проблемой поинтереснее, а на искусные препирательства и словесные баталии хитрости не хватало.

Смурной взгляд Джека ненадолго скакнул на меня, потом вернулся к шхуне и прилип в кормой части по правому борту. Капитанские брови скукожились у переносицы, усы приподнялись, красочно описывая пиратское недоумение.

— Это что такое? — Голос его звучал, как у недовольного клиента, мол, заказывали «Жука», а прислали «Запорожец».

— «Сбитая чайка», — провозгласила я с улыбкой, — то есть, «Буревестник». Теперь это «Буревестник».

Кэп мрачно вздохнул. Одной моей фразы оказалось достаточно, чтобы смекнуть о несостоявшемся посещении Большого Инагуа. Поняв, что перед носом — лучшее из того, что было, — Джек терпеливо повел плечами и лишних вопросов решил не задавать. И всё же отпечаток неведомой раздражающей думы с его лица не исчез, в точности, как и у Феникса. На фоне постоянно обремененных чем-то секретно-важным пиратов собственное состояние казалось мне до неприличия беспечным, хотя мозговые котлы кипели на пределе.

— Погоди! — Кэп деловито направился к трапу. Оклик побудил обернуться. — Ты ничего не забыл мне рассказать? — Лицо Воробья приняло исключительно сосредоточенное выражение. — Записка? Шпага? — подсказала я, устав от молчания. Ромовые глаза понимающе округлились. — Почему ты не сказал? — менее требовательно спросила я.

— Да знаешь, — наигранно протянул пират, — всё как-то времени не было.

— Издеваешься? — хмуро надулась я. — Опять?

Джек выдавил краткую усмешку.

— С чего бы это? Не бери слишком много в голову, мисси, — на ходу бросил он через плечо.

— Ну-ну, — сквозь зубы выдавила я, а вслед — так сильно, чтоб слова впечатались в самовлюбленную капитанскую спину, — крикнула: — Спасибо!

Прошло чуть больше четверти часа, и все участники поисковой экспедиции собрались на борту «Буревестника». Вот она, «могучая кучка»! Капитаны — Барбосса, Воробей и Уитлокк — совместно со штурманом обсуждали оптимальный курс. Элизабет Тёрнер не вмешивалась, но чутко слушала каждое слово, стоя чуть позади и не привлекая внимания. Барто (светящийся от радости, как неоновая вывеска) знакомился и обсуждал круг обязанностей с квартирмейстером, мистером Уезелом. Прочие члены объединенной команды действовали слаженно и дружно. Гудели скользящие по юферсам тросы, скрипели, разворачиваясь, гафельные бейфуты, постукивали о пристань кранцы — «Буревестник», подбирая швартовые, рвался с привязи. Я в одиночестве сидела на юте, у гакаборта, уложив руки на шершавые доски планшира и пристроив на них голову. Суетливый Порт-Хауэл походил на вокзал: полный незнакомцев, равнодушных пассажиров, которым городок служил обычным перевалочным пунктом, не больше. У меня в душе он тоже не оставил никакого следа. Я глядела на него так же, как разглядывают в окно поезда пролетающие мимо промежуточные станции. Но вот начали набирать отсчет ярды между пристанью и ахтерштевнем, а вместе с тем пробудилось осознание Начала. Никто не знал наверняка, и всё же, как ни крути, мы вышли на финишную прямую. Теперь сокровище и охотников за ним отделяли десятки миль безумно красивого моря. Ни посредников. Ни подсказок. Я до сих пор точно не знала, куда шхуна возьмет курс — лишь общее «на север», случайно выхваченное из чьего-то разговора. Вопреки неведению верилось, что неизведанный путь пощадит нас (в отличие от многих искателей приключений, что сгинули раньше, чем достигли цели). Верилось, что «эфир власти» не окажется искусным мифом, и, в конце концов, мы сможем снять натирающий шею поводок.

Воздух застрял поперек горла. Не успела мелькнуть и исчезнуть в голове мысль о незримом погонщике за спиной, как глаз зацепился за статную женскую фигуру у края причала. «Дестини…» — беззвучно прошептала я. Ведьма словно почувствовала, что её узнали, и небрежно махнула рукой на прощание. Предвкушение романтичного приключения покорежилось, сморщилось, как побитая морозом ягода. А беспечность, в которой я обвиняла себя ещё полчаса назад, сменилась тяжким грузом обоюдных тайн.

— Попутного ветра! — доброжелательно прокричали с встречного рыбацкого ялика.

— Мда, попутнее некуда… — угрюмо пробурчала я в ответ.

Порт-Хауэл равнодушно прощался с гостями, скучающе глядел вслед удаляющейся шхуне, не рискуя предполагать, какая судьба ждет тех, кто на её борту.

«Буревестник» самоотверженно бросился навстречу неизвестности. С первого взгляда у нас со шхуной не заладилось, и причиной тому не капризная натура, что не хотела обменивать дворец на крестьянскую лачугу. Было ещё что-то на уровне чисто женской интуиции, аргументированное железобетонным: «Потому что». Но как бы я ни относилась к судну, деться с него было некуда. Да и на его борту места, чтоб затеряться, оказалось не так уж много. О персональных каютах уж подавно не могло быть и речи. Капитаны и я с Элизабет за компанию обитали в капитанской каюте, она же кают-компания. Обстановка там балансировала на грани между минимализмом и аскетизмом. Мутные блеклые окошки, узоры из плесени чуть ли ни в каждом углу. Каждый дюйм судна пропитал запах гниения, сырости и беспросветного тлена. В какой-то момент бывшую «Сбитую чайку» стало жалко, стоило только представить, как она медленно разлагалась в тортугских водах, брошенная владельцем и никому ненужная. Время, проведенное в Порт-Хауэле, пошло ей, однозначно, на пользу. Парусник принадлежал Уитлокку, а потому никто из союзников не захотел брать на себя хлопоты по превращению разваливающейся посудины в неплохую шхуну. Так что «Буревестник» появился на свет исключительно благодаря широкой душе и полному карману капитана Феникса. На верфи вычерпали воду, залатали дыры в днище, укрепили стеньги, поставили новые гафельные паруса, добавили две восьмифунтовые пушки по правому борту, со штур-тросом повозились, якорные канаты заменили — и вуаля, судно готово к отплытию. Всего-то! Расходы по снаряжению шхуны в плавание шли отдельной графой. Барто бушевал долго и громко, обвиняя остальных пиратов в бессовестности, но Джеймса финансовые трудности интересовали в последнюю очередь. Он будто не слышал всей старпомовской тирады, уткнувшись взглядом в испещренные линиями карты, и Барто пришлось отступить, разочарованно махнув рукой. Но такова уж была его стариковская испанская натура — не мог моряк прожить день спокойно, не вытрясши из кого-нибудь душу. И тут, как нельзя кстати, объявилась я: за неделю отдохнувшая, посвежевшая и отвыкшая от его подколов.