― Матери он ничего не сказал.

― Сказал, что ребёнок умер, ― поправила Серсея, голосом мягким, как бархат.

― И зачем ты сейчас мне это рассказываешь? ― спросила Екатерина, тщательно скрывая раздражение. Серсея поняла, что мать была в ярости, но ничего не могла с этим поделать. Она решила сказать правду, и знала, что если начнет вспыхивать, как её мать, то огонь Екатерины столкнётся с её и ничего хорошего не выйдет. А Серсея собиралась вести серьезный разговор, поэтому, приняв насколько это возможно спокойный и даже безразличный вид, продолжила:

― Нострадамус сказал, что я нашла лазейку, чтобы союз Марии и Франциска не стал причиной смерти моего брата. Я не уверена, но… Может, если твой первенец умрёт, Франциск будет жить?

Она надеялась, что её спокойствие передастся и королеве, и взрыва не произойдет, и в какой-то момент Серсея поняла, что это действительно работает. Екатерина была зла, но хотя бы не в том бешенстве, в котором Серсея её представляла в самых худших итогах этого разговора.

― Так пусть Нострадамус убьет её. Или Габриель. Прикажи кому-то сделать это, ― сказала Екатерина без каких-либо сомнений. Серсею задело, как быстро она попыталась перевалить убийство на других, даже зная, что Нострадамус уж точно на это не пойдет. Или напротив ― зная прекрасно, что если попросит именно Серсея, то Нострадамус согласится без малейших колебаний. Он мог не выполнять приказы своей королевы, но для своей жены прорицатель сделал бы всё.

― Это не самая большая проблема, ― продолжала девушка. ― Баш и Мария тоже знают. Повитуха, что увезла ребенка, им всё рассказала. Завтра она будет здесь как свидетель.

― Нет! Это всё разрушит, всё! ― мгновенно вскрикнула Екатерина, не заботясь о том, что кто-то её услышит.

Помимо того, что Серсея не хотела убивать человека ― или отдавать такой приказ, будучи в положении ― она всё-таки не могла не помешать топору подвиснуть над головой её матери. Каким-то загадочным образом Екатерина убедила Генриха в том, что всё можно решить без казни, убедив короля в том, что любит его. Впрочем, Серсея знала, что ложью это не было. Отцу хватило двадцати пяти лет, чтобы возненавидеть свою королеву, и всё равно он не смог отдать приказ о её казни с лёгким сердцем. Генрих чуть было не убил собственного сына, манипулируя Башем против Марии, но не Екатерину. Возможно, потому, что она родила ему десять детей, стала матерью любимой дочери, а возможно, потому, что он так и не сумел разлюбить её, и сейчас Серсея склонялась ко второму варианту.

― Нет. Я позаботилась об этом, ― сказала она, и что-то в сердце у неё неприятно ёкнуло.

Мария и Себастьян отправили вместе с повитухой несколько стражников, всё-таки женщина была главным свидетелем, и им не хотелось, чтобы по пути что-то случилось. Вместе с тем, Баш указал дорогу через холмы и лес, чтобы Медичи не могли их найти, пользуясь картами. Но они не учли одного ― когда Серсея чего-то хочет, она это получает. Серсея не знала, скинули ли её со счетов в связи с её положением, или же просто не ожидая от неё столь решительных действий. А вместе с тем ― стоило бы.

Себастьян никогда не думал, что судьба ― и королева Шотландии ― попытается усадить его на трон, а потому не овладел мастерством интриг на том же уровне, что и его мать. Мария же росла в монастыре и хотя полагала себя хорошим игроком, не могла идти в придворных играх до конца. Они думали, что идут впереди и, возможно, с кем-то другим это сработало бы, но Серсея ― с рождения вовлеченная в дворцовые интриги ― думала на три шага вперед и точно знала, кого надо убить, чтобы разрушать цепь.

И куда посылать верных людей.

Один из солдат, сопровождающий свидетельницу, насвистывал ненавязчивую мелодию, которая всё нарастала, нарастала, и вдруг ехавшие впереди стражники услышали громкий свист. Лошади резко остановились, карету с повитухой ощутимо тряхнуло, и, не удержавшись на месте, дернувшись вперед, Агнесс упала, стукнувшись коленями об пол и приложившись лицом о пустое сиденье.

Агнесс забилась в угол, слушая звуки борьбы и бойни. Она и так боялась ехать ― рассказать королю, что много лет назад королева родила ребенка не от него, было страшным, и она, по чести сказать, уже попрощалась с жизнью. Понятно, что её берут либо как свидетельницу, либо ради мести ― о жестокости королевской кобры, приёмной дочери Екатерины Медичи, ходили легенды.

Через какое-то время крики стихли. Агнесс опасливо выпрямилась ― всё равно ей было не спрятаться, а бежать, наверняка, бессмысленно. Хорошо хоть внук, сын и невестка будут в безопасности. Некоторое время не было слышно ничего, кроме цоканья копыт, завывания ветра и громких переговоров напавших на карету мужчин. Она отвернулась, неосознанно, сжимая руки в кулаки.

Габриель Монморанси распахнул дверь кареты. Серсея Нострдам не сказала ему ни слова, просто один из стражников сообщил, что в этой карете будет ехать опасная для королевы Екатерины свидетельница, и Габриель решил всё сам. Он понимал, что находясь в деликатном положение, Серсее не хочется мучать себя приказами о смерти, чтобы подобные грехи пали на её ребенка. Поэтому он послал письмо во дворец, а сам поехал на перехват. Он был обязан Серсее жизнью и не искалеченным разумом, он был ей обязан всем. И Габриель с радостью оплачивал свой долг.

Стражник-наемник продолжал свистеть, заглушая короткий вскрик.

― Кто был отцом твоего ребенка? ― неожиданно спросила Серсея. Не то чтобы это имело какое-то значение, но теперь, когда она приказала убить хорошего, ни в чем неповинного человека, женщину, которая была хорошим человеком. Она не думала, что Екатерина ответит на этот вопрос, да даже если и ответила, то Серсея забыла бы, едва вышла из камеры. Просто она хотела быть уверенной, что после истории Клариссы, Екатерина продолжала доверять своей дочери.

― Ришар, друг Генриха, ― донеслось до неё, тихо, словно порыв ветра. Серсея удивленно посмотрела на мать.

― Он ведёт твоё дело.

― И сделает всё, чтобы меня не казнили, ― уверенно заявила Екатерина. Серсея слабо улыбнулась. Она подошла и поцеловала Екатерину в теплую щеку, с радостью отмечая, что мать немного поправилась, избавляясь от болезненной худобы, которую приобрела долгим заключением в тюрьме и нескончаемой нервотрепкой. Екатерина погладила её по животу.

― Доброй ночи, мама, ― пожелала она, собираясь поскорее вернуться к мужу, потому что думая о матери и отце, у неё почему-то остро закололо в сердце. Ей надо было увидеть Нострадамуса как можно скорее.

Екатерина удержала её за плечи, проницательно заглядывая в глаза.

― Ты разочарована во мне?

Серсея даже секунду не раздумывала над ответом.

― Нет.

Екатерина ничего на это не ответила. Иногда её удивляло то, с какой преданностью ей служила Серсея, с какой рьяностью была готова оправдать любой грех или проступок королевы. Серсея была вернее всех её детей, в ней сочеталась всё то, что нужно было Екатерине ― для Генриха она была важна так же, как и Франциск, или даже больше, учитывая, как легко король отодвинул старшего законного сына на второй план; любила её так же пламенно, как Карл, но не душила своими чувствами и вечным желанием быть рядом; была такой же спокойной, как Елизавета, но в душе у Серсее горел огонь, как у Клод; она обладала умом Генриха и хитростью Эркюля, но не была связана долгом перед троном, как Марго. Эти дети были Валуа больше, чем Медичи.

А вот Серсея была Медичи. От волос на макушке до кончиков пальцев ног ― Медичи.

***

Она вошла тихо, принеся собой в комнату свет и тепло. Все её шаги были такими легкими, а движения плавными, что создавалось ощущение, будто Серсея плывет. Нострадамус поднял взгляд, с легкой улыбкой посмотрев на супругу. Серсея была слегка бледноватой, но в целом мужчина отметил, что она прибавила в весе, обхвате талии и груди, что говорило о том, что жена наконец-то набирает желаемый для беременной женщины вес.

― Нострадамус, ― хрипло произнесла девушка, плотно закрывая за собой дверь.