— Люси, — гнев в его голосе вылился в отчаянную мольбу. Кажется, он впервые произнес ее имя. Будто сдаваясь. Словно он проиграл. — Люси, — сдавленно повторил он еще тише. И она едва не задохнулась от резких чувств, вызванных этим шепотом.

То, что происходило, сводило ее с ума. Она не понимала, что с ней творится и почему. Это очень пугало, но в тоже время, ей хотелось еще.

А после его брови нахмурились, а на лице застыла отчаянная решимость. Сделав к ней еще один шаг, он заставил ее отступить к стене и расставил руки по обе стороны от ее головы, облокотившись о стену. А после резко подался вперед. Но остановился в каком-то мгновении от ее лица, прикрыв глаза и обдав ее горячим дыханием.

И это мгновение между его порывом и резким отрицанием стало для нее переломным. Сердце затрепетало в груди, как сумасшедшее, разливая по всему телу кипяток, который осел где-то в районе живота и заставил ее приоткрыть губы и закрыть глаза. Она сделала это абсолютно непроизвольно. Кислород покинул легкие вместе с последними остатками разума.

Все в ее сознании смешалось в один беспорядочный поток: глупое смущение из-за каждой брошенной им фразы, его гневные взгляды, в глубине которых всегда было гораздо больше, чем он говорил, слова, идущие наперекор действиям, и ее собственные ощущения теперь, когда его лицо было так близко. Жар, смущение, растерянность, невозможность нормально дышать, оцепенение и томительное ожидание того, чего она ужасно боялась и в тоже время хотела попробовать. Как дотронуться рукой до огня, который казался таким теплым, но и опасным в тоже время.

Ей не было страшно от близости его лица и потемневшего взгляда, застывшего на ее губах. Она вдруг осознала, что совсем не боится его, а напротив. Это было так естественно, так правильно.

И ей нравился этот трепет, разливающийся по телу нестерпимым жаром. Она чувствовала его, чувствовала каждую его эмоцию на коже, на волосах, на губах.

И то, какой болью в нем отозвался его собственный порыв слабости она почувствовала тоже. И это словно отрезвило ее. Как пощечина.

Тогда, когда дымка, накрывшая ее с головой, резко развеялась, ей сразу стало страшно от самой себя. Как она могла думать, что это правильно, когда это ужасно, дико, бесконечно неправильно! Так не должно, не должно, не должно быть!

— Лицо, — тихо, едва слышно, выдохнула она. Ее голос предательски дрожал. — Оно везде разное.

— Да, — Грей поднял взгляд с ее губ, заглянув прямо в глаза. Его радужки будто заволокло пеленой, а кончики их носов при этом соприкоснулись, снова путая ее разум и вызывая мурашки. Щеки пылали огнем. Но на этот раз она не позволила себе провалиться в эти ощущения вновь. Лишь занесла ногу над пропастью и пошатнулась.

— Это все потому, что ты рисовал по памяти?

Она понимала, что еще мгновение — и она окончательно перестанет контролировать себя и ситуацию. Но к счастью, Грей, услышав ее вопрос, прикрыл глаза и резко оттолкнулся от стены, освобождая ее из плена. Проведя рукой по лицу, он отвернулся от нее и отошел к противоположной стене, нервно сунув руки в карманы.

Тогда-то все и закончилось. Чувства отхлынули так же внезапно, как и появились. Только сердце все еще учащенно колотилось в груди, и горело лицо.

Она не понимала, что с ней только что произошло и как к этому относиться. Ей стало страшно, захотелось побыть одной, но бежать ей было некуда. Да и Грея оставить одного сейчас она бы никогда не решилась. Она просто чувствовала, что должна быть рядом.

Все прошло, оставив после себя одно сплошное недоумение. И она понятия не имела, как ей к этому относиться. И что было бы, не остановись он в самый последний момент.

— Тебе было бы легче, если бы ты рисовал, смотря на мое лицо? — спросила она первое, что пришло в голову. Что угодно — не важно. Лишь бы отвлечься. Лишь бы перестала кружиться голова.

— Слушай, куколка, — его голос хрипел, но когда он снова обернулся, то казался вполне обычным. Немного растерянным и потрепанным, да, но уже вполне владеющим ситуацией. — Это было моей тайной, понятно? Да, иногда я ухожу сюда и рисую. Это… ну знаешь, успокаивает. И мне бы очень не хотелось, чтобы об этом кто-то узнал. А тут ты! Вот я и психанул.

— Я никому не расскажу, — пообещала Люси и попыталась улыбнуться. Но Грей продолжал смотреть на нее и хмуриться.

— У тебя черты лица нестандартные. Вот и все, — поджав губы, он привалился спиной к стене и скрестил руки на груди. Его поза казалась расслабленной, но все тело при этом было напряжено. Даже ткань футболки на руках опасно натянулась.

— Нестандартные? — вскинула брови Люси, покосившись на ближайший к ней портрет. Где-то под слоем краски проглядывались глаза, нос и губы, но после сверху их накрыло широкими и нервными мазками.

— Да, — повторил он. — Я нарисовал много разных лиц, а твое у меня почему-то не получалось. Поэтому портретов так много. Так что не обольщайся. Ничего в тебе особенного нет, кроме непропорционального лица и ужасно несимметричных губ.

Грей хмыкнул, переводя взгляд на одну из картин, и ухмылка тут же пропала. А Люси даже немного обиделась, но в памяти все равно всплыл один момент, которому раньше она не придавала значения. Грей, привалившийся спиной к дереву и водящий по земле тонкой веточкой, украдкой поглядывающий на нее.

— И да, — все еще не смотря на нее, Грей замолчал ненадолго, прочищая горло. — Мне было бы проще, если бы ты позировала мне.

— Даже не знаю, справится ли с этим мое непропорциональное лицо, — обиженно буркнула Люси. Тогда Грей покосился на нее и долго рассматривал, пока и вовсе не… улыбнулся?

— Ладно, может я и преувеличил, — беспечно пожал плечами он и иронично изогнул бровь. — Не такое уж оно и ужасное. Бывает и хуже. У Нацу та еще рожа. Ну, ты и сама видела, что я рассказываю.

— Таких комплиментов я от тебя еще не слышала, — беззлобно закатила глаза Люси, радуясь тому, что напряжение между ними хоть и не исчезло, но по крайней мере ослабило свою хватку.

— Ты очень красивая, — вдруг твердо произнес Грей без тени улыбки, смело смотря ей прямо в глаза.

А Люси почувствовала, как снова вспыхивает, как спичка. И тут же смущенно отвела взгляд, судорожно ища в комнате что-то, что помогло бы ей сменить тему.

Потому что чувствовала, что еще одно слово, и над пропастью окажется и вторая нога.

— А это что?

Она указала на стопку совсем маленьких холстов, что были прислонены к стене и повернуты к ней лицевой стороной.

Помедлив, Грей нехотя подошел к ним и присел на корточки, разворачивая работы и демонстрируя их Люси.

— Я серьезно, куколка, если ты хоть кому-то расскажешь… — на всякий случай повторил он, устрашающе округляя глаза.

— Поняла-поняла, — отмахнулась Люси, присаживаясь на корточки рядом с ним и наклоняя голову, чтобы лучше рассмотреть картину. — Убьешь меня.

— О, нет. Смерть для тебя тогда покажется блаженством.

Люси уже не обращала на его слова никакого внимания, они уже не вызывали в ней неконтролируемый страх. Она внимательно рассматривала картины, на которых — о чудо — не было ее лица.

Выходит, что Грей и правда рисовал что-то еще. Может и зря она так разволновалась?

На первом — самом маленьком — холсте было очень много черной краски. Прямо по центру — Рваный диск полной луны. Ночное небо, что видела над головой каждую ночь, она узнала сразу. И так на каждой картине. Темное небо. Яркая луна. Где-то полная, где-то лишь полумесяц.

Но было в этих картинах нечто странное, что объединяло их, и отличало от настоящего ночного неба. Помимо непроглядной черноты и яркой луны на каждой из них, Грей изображал что-то еще. Например, на первой картине вокруг луны, прямо на черной краске, были равномерно разбросаны короткие палочки неона. Голубые, розовые, фиолетовые — все они светились рядом с луной. А на второй картине вокруг луны пустились в пляс маленькие иксиды с белоснежными крыльями. На третьей луну обрамляли три зажженные лампочки, от которых по всему небу тянулись черные провода. А на четвертой и вовсе все ночное небо заняли полуголые девицы, которых смущенная Люси спешно отставила в сторону.