– Это банально, Гийом. Я уеду в Дублин, в небольшую деревушку Кабра. Устроюсь официанткой в придорожное кафе «Документы Светланы». А сына назову Иона… Ты не Тедди Макардл, Гийом, ты не в силе предсказать свою смерть.
Я аккуратно достал из кармана своей военной куртки, белого цвета, рубашку от «Мерк», в принте ярко-бордовых вишен, передав её Атчафалайи:
– Пришли мне ее на День Благодарения, в Зандам, До востребования …
– Трамваи не ходят, газет нет, электричество не горит. В животе пусто, а в голове и на душе какая-то серая слякоть, Гийом. Спасительный картофель стоит уже сто марокканских франка за фунт, а сам он мерзлый, тяжелый, да земли на нем еще на франк. Нервы у всех взвинчены, Гийом.
Прекрасной Атчафалайи, которая, пока ещё не знает, о том, что скоро – превратится в ритуальный пепел …
***
Дин-Гонви совсем не изменился; он лишь изменил свое Величие… сменил свой генетический код, обернутый траурным саваном ВИЧ-инфицированной планеты за номером «3», искусственно перенаселенной равнодушными квартеронами, озабоченных риском неизбежного заражения ритуальным суицидом и, горького на вкус – инцеста; Дин-Гонви – словно набухший библейский фразеологизм на древе познаний Добра и Зла: лопался на тонких сосудах моего сумасшествия, отравленный виртуальной системой кодирования «вечного кайфа» … Без сомнения, героинозависимое ДНК нашего потерянного поколения, чье детство пришлось на поп-панк по Эм-ти-ви – было уже давно мертвым, неопознанной гниющей материей невзошедшего Солнца, блуждающего по бесконечному мирозданию постылой Вселенной нашего поролонового общества… Мы – всего лишь космическая пыль в этом продажном мире, частица злокачественной клетки – яд, состоящей из порочного метаболизма и интоксикации безразличного атеизма, протяженностью в миллиарды атмосфер небесного тела …
Все – это лишь жизнь в долг, как когда-то спел Леннон …
Я был под «кислой»; стоял перед психотропным зеркалом – цветущее: гипноДерстом на фоне неоновой мозаики из сложных геометрических фигур; в туалете «жареного говна из Кентукки», запивая таблетку метилфенидата водопроводной водой из-под крана… уродливой ржавой водой с высоким содержанием: железа, марганца и хлора; хотя, напротив, на краю фаянсовой раковины, рядом с никелированным краном, стояла полупустая бутылка южноафриканского сидра «Сухая Саванна»; и картонный стакан с теплой дымкой ромашкового чая с пряностями, листьями мяты, подслащенного сгущенным молоком… Я бедно скользил своими глазами по размытой, улетающей в нить пустоты: хрупкой фигуре своей обреченной тени; удивленный и шокированный; мои мысли циклично бегали по кругу, в моей кукурузной голове, пробуждая жадный аппетит мыслительного процесса: а, что если мудрый и опытный Джей Эф Кей прав? А, что если все мои желание и действия – это не что иное, как труд Сизифа: бессмысленная и неизмеримая, безрезультативная и эфемерная попытка закатить камень своего безумия на Голгофу моего искупления? Моя трагедия бесконечности… Я больше не мог воспринимать мир, таким сюрреалистичным, мрачным, бюрократичным, и высокомерно антигуманным, каким он, изо всех сил старался казаться; навечно потерянный в сумрачном лесу Данте – mythique… Меня разъедала, своей эзотерической эрозией: паранойя, ненависть, депрессия, зависимость, насилие иного сорта и бесконечная цепочка боли, которую не могли теперь заглушить ни алкоголь, ни синтетический опиум, как сильнодействующие антидепрессанты; не очередная победа «Павлинов» из Западного Йоркшира. Вот и сейчас, головная боль не отпускала меня, экзистенциональной притчей неонуар отдаваясь памятью, электронным дыханием, вышитым узором артралгии на небесно-синих зрачках Лаки Лучано, болью IIWW; болью моего отрешения… Я выпал из этой системы, мимикрируя в нечто большее, чем гражданин, и намного разумнее, чем обыватель, используя свою беспомощность и ненависть как топливо кислорода… в одном шаге от того, чтобы заделаться в серийные убийцы, отважно сражаясь за право: сосуществовать; кукурузный камикадзе, который спровоцирует ядерный холокост, умирая каждый новый понедельник, оставаясь маркером середины 80-х, плохим парнем рок-н-ролла, Бенни Уркидесом на околокриминальных улицах, кишащих: трансами, бутлегерами, барыгами, джанки и пэдди, легавыми и стукачами; педиками – юными, стриженных ежиками красавчиками… И мне еще только предстояло осознать всю соль поражения своей прогрессирующей болезни (скорее всего – это была болезнь Лу Герига)… вынюхать её катион с обнаженной груди Дика Руза, который ходит в модном костюме, и посещает престижные столичные клубы в фешенебельных районах Лондона – тонущего в брильянте лунного света …
Я все еще был под «маркой», окружая себя сладкой пеленой молочного дыма, разрывающим цилиндрическое тело моей меланхоличной папиросы… хотя, я больше предпочитал «меск», в порошке; мескалин меньше разрушал психику и был более красочен; а от «кислой» у меня: металлический вкус во рту; красные точки, как брызги крови, перед глазами; вкус чизбургеров постоянно менялся, сбивая с толку; олдскульный рок-н-ролл от Джерри Ли Льюиса звучал в голове …
Но, сейчас я: Высший Жрец от ЛСД; стою в бытие своего аскетизма, за картонной стеной – выложенной, цветом бивней африканских слонов, керамической плиткой, и разрисованной: от пола, до потолка – перевернутыми пентаграммами различных вариаций и видов, отделяющей меня от: вегетарианцев; граффити-райтеров, возомнивших себя новыми Бэнкси; тайт-эндов школьных футбольных команд; околокриминальных баронов Нигерии, тибетских монахов, – дегустирующих резиновое топливо транснациональной компании, пищевой яд фастфуд бара, под осенним небом Аргентины… брея свое лицо, и кукурузный початок своей растрепанной головы, острозаточенным хирургическим скальпелем, и – опять, запивая уродливой ржавой водой из-под крана, проглоченные в спешке четыре таблетки налоксона, пока кровь окончательно не мутировала в кокаин …
Рядом со мной, высокого роста, худощавый ливиец – антисемит и психоделический хиппи под фентанилом, с модной короткой стрижкой, в иудейском похоронном костюме, цветом новозеландской циатеи, с защитным амулетом «хамса», имеющим форму ладони, стилизованным в изображение трех поднятых пальцев в середине, и с двумя симметричными пальцами по бокам, бесполезно висевшим на тонкой шее, на уровне живота, в неоправданной позе, протирал, оранжевого цвета, песком, свое грубое лицо – будто бы копипаст лица Кантинфласа, выпиленное из дерева, стоя на коленях, совершая таинство тахарата, что-то шепча в пол: «Um, dois, três, quatro. Um, dois, três, quatro» …
Я снял бордового цвета классическую футболку «Фред Перри», с классическими белыми полосками на рукавах и растянутом воротнике, обнажая черно-белую татуировку на грудной клетке: распятый скинхед, в обрамлении лаврового венка, и надписи снизу: «Кто разрушает дело Божие, тот ополчается против воли Божьей», дотянулся до бутылки южноафриканского сидра, не отказав себе в удовольствие сделать несколько больших алкогольных глотков, дополняя приятно вяжущий вкус шоколадным батончиком «Тоблрон» … И, жизнь приобрела иные краски; удивительно и необъяснимо тонко, как всего лишь одна незначительная и маловажная деталь, способна всего в течении нескольких секунд изменить настроение… Неровный ход мироощущения…
Надо уезжать; идти к трассе А-23, для того, чтобы хитчхайкингом доехать до Сканторпа, где, моя пустая квартира, выставленная на продажу, будет встречать меня своим привычным ремонтом времен «Сухого закона»; я ловко закинул в открытую пасть рюкзака: пачку сырных крекеров; журнал «Эсквайр» с тонущим в банке супа «Кэмпбелл» Энди Уорхолом на обложке; секс-пленку с Моникой Левински; бутылку чешского ликера и бутылку водки «Смирновъ»; пригласительный билет на художественную выставку в галерею «Индика» (я опять все вынул, аккуратно, на пол, в поиске чего-то, как мне казалось важного), подставив сложенные лодочкой руки под хлор бегущей струи, открытыми ладонями и пальцами, протирая холодной водой лицо, смывая остатки изуродованных хирургическим скальпелем жестких волосинок …
