Печная труба под потолком, внешняя электропроводка на мятного цвета стенах – празднично украшенных винтажной рекламой британского алкоголя и портретами известных людей в стиле минимализм, футуристическая мебель, уругвайский мате – заваренный в чайных автоматах на столах, пластиковые конусы, внутри которых, расцветали томатные соки, телевизор под потолком (сейчас там внепланово транслировали «Лебединое озеро», в перерывах между выпусками новостей, на всех четырех федеральных каналах), холодильная витрина, где, на толстом слое струганного льда одиноко лежал разрезанный пополам грейпфрут, кофейные полки из бамбуковых прутьев аккуратно заставленные: консервами с личинками из тутового шелкопряда, шведскими консервами с квашенной сельдью, консервами с мясом опоссумов, аллигаторов и броненосцев; консервированными супами «Кэмпбелл» … Наверное – это было лучшим местом, для того, чтобы отведать паршивой еды и выпить теплого пива… И, я утонул в этих мятных тонах холодных бетонных стен, добавляя в дабл кап со льдом и спрайтом – «Кодарекс», и несколько леденцов «Монпансье», неспешно помешивая получившуюся футурологическую смесь хирургическим скальпелем, который я всегда носил с собой, для самообороны …
Напротив меня – юная, шестнадцатилетняя девушка, с экзотическим именем Атчафалайа, трап сенегальского происхождения, консервативная либертарианка, традиционалистка, презирающая национализм, как классовое явление, считающая его явлением постмодерна; консервативна; кончающая ванилью от модных правых и неолибералов, которые красят волосы в неоновые цвета и слушают эмо-рэп; в девять лет перечитавшая всего: Ницше, Шопенгауэра, Достоевского, Эволу и Генона; агностик и, неоязычница с уклоном в эзотерические африканские религии… сидела на цветке лотоса, рядом с солнцем и луной, в тени дхармачакры – пурпурно-красной; и, вся ее поза отражала спокойствие, желание помогать; ее правая нога была опущена на цветок… левая, в позиции лалитасаны, оставалась в полном покое; правая рука лежала на колене, левая – согнутая у груди, с зажатым цветком анголуи.
Она спрятала внутри себя, в своем организме, три таблетки опиоидных болеутоляющих «Перкосет», поймав экам-сат:
– Я буду голая и страшная, а ты возьми на хлеб, намажь меня, Гийом.
Вместо сердца у нее – таблетка метадона; вместо крови – моя ивовая сперма и токсичная смесь из героина кокаина и морфина …
Красивая клубничная девочка с великолепным телом, в кашемировом свитере цвета смерти в восточных культурах …
Инопланетянин без признаков пола …
Я тяжело поднимаю на нее свой усталый, невыспавшийся взгляд, как-то нелепо откусив пропитанный пальмовым маслом кусок «пастушьего пирога», чувствуя вкус старушечьих пальцев на рыхлом тесте …
– Ты не прохаванный, Гийом, ты застрял. Ты понял, что все пустое и ненастоящее. Скоро ты узнаешь, что Гийома никогда не существовало. Не ищи смысла в этом прогнившем мире, Гийом.
Я раскладываю на столе неровным полукругом пакетики снюса, перебирая в руке католические четки; в уставшей событиями голове звучат мелодии из утренних шоу 80-х – заглушая в голове поцелуй её музыки; её конфетный голос:
– Ты словно стойкий оловянный солдатик, Гийом. Я уезжаю, Гийом. Улетаю в Таиланд, в Бангкок, или на Паттайю. Говорят, на Волкин Стрит, за бум-бум, платят две тысячи бат, за масясь порядка трехсот бат, за ням-ням тысячу, главное прикинуться брэнд нью виргин. Открою счет в тайском банке на триста бат, переведу деньги, и триста бат спишутся со счета за открытие. Меня тайцы зальют воском и оставят подыхать с голода, в позе лотоса, на алтаре, в состоянии анабиоза, и летучие мыши будут кружить надо мной, и над заброшенным тайским храмом, и тайский демон Тосакан, протянет ко мне свои десять шей, голов и рук, и станет повелевать мною, и я тоже стану многорукой, многоголовой и многоглазой, как вся свита Ракшасы. Я беременная, Гийом. Вчера, я покрасила волосы в белый цвет, и мой сутенер, разъезжающий по землям Тиссайда на американском корде восемьсот десять, вишневого цвета, красный пастырь Иди Амина, сын медсестры, практически не получивший начального образования, внешне похожий на Патрика Каули, по прозвищу Два Миллиона Просмотров, строго спросил меня, увидев сегодня утром: «Эй!!! Ты спятила?!! Ебанный Гиннес!!!» … Прозвав меня Гиннесс, вкуриваешь?
– Такая же черная, с белой пенкой?
– Я задыхаюсь от желания получить любовь, Гийом, связалась напрасно, наверное, с шоколадным гангстером, иранец армянского происхождения. Что будем делать с нашим ребенком, Гийом?
Я меланхолично опускаю свой взгляд, уронив его на плазменную лампу – стеклянную сферу, разрывающую свои неоновые легкие светом застрявших в ней мини-молний в виде луговых цветов, стоявшую в центре вращающейся подставки в столе, на которой, стояли разнообразные закуски (брусника; сыр фета; маслины; лук, маринованный в винном уксусе; сушеные кальмары; жареные креветки в соевом соусе; орехи; надкусанный кусок слоеной запеканки из баранины), сделав несколько глотков «Пёрпл Дранка»:
– События в нашей жизни цикличны, жизнь – это непрерывный круг повторяющихся изо дня в день предопределенных ритуалов. Сон стирает матрицу заурядного существования, с рассветом начиная все заново, по новой, запуская круговорот, тающих в суете, дней. Но, если ты вернешься в начальную точку своего покинутого ранее места, в день когда миссис Джойс завела себе домашнюю утку, проснувшись в оставленном ранее доме, то, ты перестроишь философию космоса, начиная все заново. В этот раз уже не будешь беспомощно болтаться в петле на крючке от люстры …
– Захочешь перерезать себе глотку, Гийом, не приходи ко мне на перевязку, – сухо и зло, отстраненно, перебивает меня, Атчафалайа, рассматривая разложенные мною полукругом пакетики снюса – в центре: головоломка Эрне Рубика фосфоресцировала неоново-зеленым – спекуляцией Холодной войны; нежно сжимая в своих руках плюшевого мишку Тедди, прислонив его к сексуальной груди.
– Вкинься снюсом, – уловив сияние её чудесных глаз, цветом жженого апельсина, предлагаю сенегальской беженке, пододвигая к ней измельченный табак, разрушая созданное мною колесо Махаяны – сконструированное на столе …
– По мне лучше поесть говна, чем снюса. Жри фастфуд, арендуй лофт, борись против монополии известных брендов, подбирай универсальный лук, теперь это, – все также, холодно и отстраненно бросает куда-то в пустоту Атчафалайа, сидя на самой вершине горы из миллионов бизоньих черепов, под куполами мечетей, на руинах Великой Китайской стены, прикладывая к сексуальным губам медово-лимонный коктейль, делая остывший глоток. – Мы, те люди, которые не могут мирно умереть, как пел Игги Поп. Все – мы, всего лишь ритуальные камни в фундаменте Вавилонской башни, первых девяти стихах одиннадцатой главы Бытия. Или это Ю Ту спели? Сам фоти-уан?! Группа, в название которой присутствуют цифры.
– Это просто рок-энд-ролл, поверх которого положили немного губной помады, Гиннесс. Я недавно серьезно увлекся тассеологией, Гиннесс, – она улыбнулась, и глаза ее расширились, загоревшись стальным огнем. – Это предсказывание будущего по узорам кофейной гущи. Довольно интересное и увлекательное занятие. Тут самое главное научиться читать знаки и символы, и правильно их истолковать. Самое важное, узнать какой период тебя интересует. Неделя, месяц или год, – допив кодейновый сауэр, на идише, декларирую шоколадной африканке, сидящей напротив. – Главное, чтобы кофе был сварен в турке, на открытом огне, покрепче, с пышной пенкой, для фактурности узоров. Желательно кофе крупного помола, – накрыв дабл кап картонной «пивной крышкой», трижды повернув пенополистирольный стаканчик по часовой стрелке, перевернув от себя вместе с бирдекелем, продолжаю свой монолог. – Внутренняя поверхность чашки подразделяется на несколько зон, возле ручки информация о самом важном происходящим в жизни. От ручки до середины чашки то, что происходит сейчас, и случиться в первой половине заданного тобой периода. Остальная часть чашки, события второй её половины. Знаки расположенные ближе к краю, говорят о деньгах, работе, карьере. Чуть ниже, о друзьях и социальном окружении. Следующий слой – это знаки, рассказывающие о семье, родственниках. Те, что возле чашки, личных привязанностях. Дно, самое сокровенное. То, что больше всего тебя беспокоит. Расположенные ближе к краю чашки, мелкие точки – деньги. Кольцо на стенке чашки – подарки. Если на дне чашки увидишь крест, то это к тяжелым событиям, смерти, – чуть слышно договариваю я, сняв дабл кап с «пивной крышки», и рассмотрев узоры на дне, рассмотрев на нём фиолетового цвета католический крест. – Теперь мне всегда будет – тридцать три. Не нужно Бангкока. Бангкок – это тайский Лондон, а Лондон – английский Бангкок. Садись на первый подвернувшийся пароход фруктовой компании, и уплывай на Кубу.
