Я жадно затягиваюсь кислородным наполнителем моего свежесваренного сейчас «джойнта», вдыхая соленую плоть марокканского гашиша… Заедая свою тотемную боль порционными бусами мараскиновой вишни (во второй день принудительной самоизоляции), которую, я купил утром нового дня, вместе с пакетом пакистанского манго, на последние триста марокканских франков, на углу 14-ой улицы и 54-ой, у пакистанца продававшего чили-доги; на пути из Донкастера в Йоркшир… Этот суровый, загорелый в цвет древесного угля, тонкошеей араб, одетый в длинную рубаху со скошенным висячим воротником, штаны не достающие до лодыжек, шерстяную шляпу с мягкими полями над подстриженной бородой, и в золотого цвета сандалии, на босу ногу, с восковой головой реликтового таракана… торгующий джанк-фудом и шаурмой non-toxic… говорил о себе исключительно в третьем лице, посредством шифрованных, сложенных особым способом записок «пиццини», набранных на старой печатной машине «Оливетти»; этот, порядочный с виду аджамец, разбирал на бессмысленную, трудноуловимую мозаику слов и предложений, цитаты из Корана и, жонглируя в уме: числами, буквами и всевозможными пророчествами, выдавал тебе вместо языковых конструкций, свою систему коммуникаций… благословляя тебя, упоминая Аллаха и пророка Мухаммада (салла-Ллаху алайхи ва-саллам), проповедуя об исключительно праведных делах в своей тайной криптографии… Он мешал «кукурузный эйч» с безалкогольным пивом в пабе «У Брейди», снабжая ЛСД-шную тусовку Дин-Гонви – бездетных битников и хиппи, весьма сомнительного качества различными синтетическими опиатами… Бессвязно сидел в самом углу, распевая морские шанти, рабочие песни матросов… вооружаясь мачете «боло», с криком: «Аллаху Акбар!», – нападая на ирландских девочек-шелки… пока я не прострелил ему колени… прямо у входа в синтезированный пеплом индивидуального горя – паб …
Я пережидал в этом недостроенном небоскребе, на самом последнем этаже, «черную субботу 62-го», ожидая, что во вторник начнется война; пережидал карантин, распространение коронавируса, который: закрывал производства, разрывал транспортные связи, опустошал улицы городов, и заставлял соседей бояться друг друга; рассматривая группу «Оэйсис» на марках Ирландской Республики, кушая холодный томатно-рисовый консервированный суп «Кэмпбелл», прямо из банки, запивая зерновым виски «Пропер твелв», из горла (в третий день принудительной самоизоляции) … Бетонные стены Мухаммед-Сити на моем, последнем, этаже, были беспорядочно выкрашены в розовый цвет Бейкера-Миллера, со втертыми во внутрь геометрических спин кристаллами Сваровски, и частицами красного фосфора, на одной из которых, висел портрет Мона Лизы, собранный из кубиков Рубика, на другой: граффити «Наши дети – Мы – Исламское насилие и притеснение», по остро заточенным углам, были приятным визуальным дополнением, расставлены сочно-зеленые декоративные комнатные пальмы, с неветвящимися колоннообразными стволами, с облитыми на листьях пластичными гранями драгоценных камней Ботсваны… Я со звериной жадностью вглядывался в любую незначительную деталь этой бесконечной, бессодержательной квартиры, похожую больше на подземную парковку – мусорную и незавершенную, пытаясь понять, захмелевшим разумом, запомнить – задыхающуюся картину невероятного абсурда постмаргинальной реальности, придуманную Джей Эф Кеем; медленно пожирающей растоптанные флаги экономических политических и культурных центров мира, устанавливая на территории своего геноцида свои – la regle du jeu; свою – правду (правда – нелепый космический Секстет Сейферта, группа продажных коррупционных галактик, расположенных в созвездие свиней)… Урбанистического вида бетонный пол, остромодного цвета, морского синего, в бурбонских розах, пурпурно-красных, с постеленным бордовым ковром со множеством лабиринтов буддистских символов мандзи, в центре которого стояла миниатюрная статуя Христа, раздающая вай-фай, и рядом: жестяная бочка, разрывающая свою прокуренную глотку хаотичными языками ртутного, разведенного в ней – пламени, ярко-рыжего, около которого, греясь, вытянув руки вперед, стояли: испанские коммунисты, скейтеры, учителя йоги, сирийские беженцы, транссексуалы, и стареющие травести, продавцы крэка, ирландские копы, англичане с колумбийскими корнями и члены городских советов, – и они: пабствовали, барствовали, злословили о современных нравах, участвуя в кулачных боях на задних дворах, арендованных домов в Лавенхэме, любили королеву Елизавету и пили виски, как воду… Заполняя мумифицированное пространство светом своих узаконенных глаз; и через всю анфиладу этих подвальных комнат стояли столы, где, от края до края, стояли бутылки всех размеров, форм и расцветок, сверкающие серебром и золотом, а в округ: закуски, искрящийся хрусталь, крахмальные салфетки, горы экзотических фруктов, кроваво-красные ломти арбузов… И, неоновый Аллах, ужинал супом из бычьих хвостов, вместе с Серханом Бишара Серханом, ставя его факсимиле на засекреченных резолюциях… Ко мне, незаметно, со стороны домашнего алтаря – довольно мистического места: синего цвета камень из мелкозернистого кварцевого биотитового сланца, достающий до груди, накрытый белой шелковой тканью, в округ которого, на полу, были хаотично разбросаны: лепестки олеандра, небесно-розовые; несколько апельсинов, ярко-красные плоды граната; манго и гуавы; ароматические палочки, тлеющие лавандовым дымом – зернисто-серым; винтажные открытки на Хэллоуин, ирландские шиллинги, австралийский журнал по парапсихологии за февраль 45-го, рождественские открытки Викторианской Эпохи, на которых, снегири, с горящими спичками в своих крыльях-руках, словно с восковыми факелами, шли стройным отрядом по белому полотну бумажного снега и нарисованные карандашом – прудовые лягушки в стильных, каштанового цвета фраках, весело отплясывали чечетку под окнами багдадских мечетей; и масляная лампа, освещающая оранжевым светом портрет Гитлера, выполненного в фирменном стиле Ганса Гигера, висевшего прямо над благочестивым валуном… и, собранного из наконечников стрел племени каннибалов Бачесу – большого концертного органа… Подошел довольно усталый и очень испуганный Унабомбер; абсолютно голый, лишь в синего цвета туфлях (очень высоких туфлях, туфлях а-ля барные стульчики, высоченных туфлях-небоскребах, дизайнерских туфлях с россыпью сверкающих страз, туфлях для королевы рок-н-ролла); ярко-красные пухлые губы, развратным природным богатством украшавшие нежное лицо итальянца, эстонского происхождения, цветом томатного сока, взращивали в моей голове грязные мысли об оральном сексе; белизна его обнаженных плеч, аристократичная бледность лица, – все как бы превращалось в мрамор, неподконтрольно возбуждая; в хрупкой руке, непризнанный миром гений, уверенно сжимал Коран, который, звенел мелодией эротического оккультизма, хитами британской рок-группы «Колыбель Разврата: «Порою тебе приходится пожимать руку, которая помогает тебе выжить в этом мире. Так говорил когда-то Адам, и это не так уж трудно понять. Так происходит каждый раз, и, кажется, что Бог никогда и не спускался на землю. И что же ты хотел здесь найти, ведь все всегда повторяется? Нет! Нет! Нет! Не время страдать! Нет! Нет! Нет! Не время убегать и скрываться! Нет! Нет! Нет! Не время сдаваться! Нет! Нет! Нет! Не время плакать!» … От него вкусно пахло маслом гхи и сандаловой пастой – втертыми в самую глубь прозрачной ткани жилистого тела… Он поставил ель в специальное ведро, наполненное каким-то странным гелем, подливая туда воду, продлевая ей жизнь, незаметно выкрал ее с близлежащей елочной фермы, вчера, после пяти, после традиционного «файв-о-клок»; украсил ее бантами, лентами и гирляндами из пап-корна, сидел на полу и аккуратно нанизывал на нитку разваренные зерна от кукурузы; пряча под елку бутылку ультрамодного ржаного виски «Пропер Твелв», празднично упакованную в старую коробку из-под обуви за брендом «Рибок», бело-голубую, перевязанную шелковой тесьмой …
– Ты можешь поджарить нам пару бургеров, Гийом? – ртутной паутиной своего нелогичного беспокойства, выдавливал в юное утро Теодор, грустно опустив свой потухший взгляд в пол, на беспорядочно разбросанные, раздутые сыростью тела, прочитанной миллионы раз антиисламской и антисионистской литературы; холодное оружие и патроны, валявшихся под ногами …
