Безличностно бросаю я, засунув капсулу с марихуаной себе в нос, а к босым ступням примотав пакетики с «пошлой молли»; к ноге «чекистский» маузер, выгравированный золотыми вставками и брильянтовой вязью библейских цитат по всему периметру боевого пистолета.
Я аккуратно упаковываю в свой городской рюкзак: ультрамодную экшн-камеру «Гоу Про»; билет на самолет до Веллингтона, купленный днем, когда моя тетка, будучи католичкой, вышла замуж за немного неуклюжего, рыжеволосого уроженца Эдинбурга, протестанта, с детства болеющего за «Джерс», которого я ненавидел; несколько антиисламских стикеров, изображающих крестоносца преследующего женщину в парандже с АК-47. Красивый двубортный пиджак из бежевого габардина, сшитый в Париже, холодную баночку около-колы, пакетик пап-корна, и пакетик сладких каштанов обжаренных на углях; головоломку Эрне Рубика – плюющую медью электрической экзальтации за датой пятнадцатого марта две тысячи девятнадцатого, сгорая на авангарде мусульманского рождества – спелым плодом тибетских ритуальных черепов, истекая сладким сиропом Джордано Бруно …
VIVA La MUERTE!!!
– Если я завтра погибну, Крис, похороните мое сердце вдоль железнодорожного полотна, в Мексике, там, где умер Нил Кэссиди от передозировки загадочной золотой пыли. Похороните меня в биологически разлагаемом костюме из грибов в вишневом сквере, рядом с Собором святого Патрика, на острове Валентия, у холодных стен приюта Мертвых, на горе Моурн, на вершине погребального каирна, у башни памяти Лайама Линча… И я вернусь снова, Крис – дождем из фруктовой карамели и мятных леденцов, прольюсь кассетными бомбами над территорией Пакистана, под саундтрек грайндкора от группы Анальная Пизда… неоновой радугой над Керри, нераскаявшимся, упорным и непреклонным еретиком.
Пытаюсь сбито резюмировать, выходя на холод октября …
Завтра все мечети Крайстчерча будут полны, ведь у смерти всегда Sold Out; мне, теперь, осталось лишь скитание одинокого человека, надеющегося обрести свое сатори, напавшего на след Ионы; око за око, зуб за зуб – это есть справедливый суд, «Соломонов суд» ведь время от времени дерево Свободы нужно поливать кровью тиранов и патриотов …
Мистер Винтер, суп готов, томатный гаспачо для Сталина …
Кесарю кесарево, а Божие Богу …
Все, что мне осталось – это автостоп, ночевка на автобусных станциях, пара литров воды и отсутствие еды по двое суток… Спать на бетоне? Выживание длиною в век, где после рассвета никто не проснется… Жизнь на кокаиновой линии, растворившись кодом биологической памяти, нервами оголенной передозировки на авторитарном теле колючей проволоки, протянутой по всей географической широте нашей минорной планеты… Путешествие с «устричным пиратом» на шхуне «Скарлетт» и нелегальная ловля атлантического лосося в бухте Дублина с ирландскими китобоями: «Возьми еще индюшки, брат. Веджибургеров?» …
Абонент недоступен.
Настоящий художник производит вещи, которые не нужны людям. Но он чувствует, что дать их людям – это его призвание. (с) Энди Уорхол.
#Индеец племени мохаве на реке Сакраменто, туманным утром.
Дин-Гонви просыпается ровно в шесть. Его будит азан, призыв муэдзина к молитве, похожий на песню… Кирпичные трубы металлургических заводов, где-то вдали, скрытые гуталиновым флером рубинового цвета тумана, за открытым окном, как высохшие пальцы старухи, прожженные артритом – тянулись высоко вверх, в выкуренный темно-синим сиянием купол неба, отражаясь искривленной реальностью в сияющих просветах разбитых домов, тающих светом домашних ламп, оливково-светлых, в ульях приталенных окон мозаичных таун-хаусов, выстроенных в ряд бесхитростных террасных домов, имеющих общие стены с соседями, – цепь похожих друг на друга построек из красного кирпича, несущих на себе печать обветшания… Мармеладного свойства, поблекшие колеса железнодорожных поездов на Лондон, отстукивали неровный бит своего вечного движения, ритмичным дыханием своих бензиновых легких, там, по кривым змеевидным дорогам; там, где портальные краны, причалы, и седые от соли скалы, рядом с заброшенным католическим кладбищем – выглаженным беспорядочностью вишневых деревьев… Твидовой медалью революционеров Экваториальной Гвинеи – кровью в песок… застывая, пароксизмом распятой мечты, на анатомии африканских растений …
Я стою около большого шестиугольного окна, напоминающим пчелиную соту, с ажурным переплетением в виде разноцветных лучей, от фиолетового, до алого, исходящих из центра, в виде распустившейся розы, в заброшенном здании, с отключенными в нем коммуникациями, в форме полого цилиндра – недостроенного небоскреба Мухаммед-Сити, в 54 этажа, высотой в двести ярдов, превращенного в притон: местными сутенерами, бездомными испанскими коммунистами, сирийскими беженцами, транссексуалами, стареющими травести, барыгами «кикером», с плетеными сумками наперевес, с надписью «Мешок, полный наркотиков», и ирландскими ковбоями, – все: в бумажных масках; им, как и мне, совсем некуда было идти, в сложившихся из-за пандемии обстоятельствах, когда весь мир – остановился, и сейсмический шум городов стал тише, и работники ЧК/сотрудники ВЧК сортировали вновь прибывающих в Дин-Гонви людей: на тех, у кого есть шансы на жизнь, и тех, у кого их не осталось, забирая последних в контрактационные лагеря, что на окраине Ротерхэма, в десяти километрах от Шеффилда; с верхних этажей которого, открывалась панорама на весь город, удивительный вид на заснеженную гору Уишань, проросшую изнутри фосфорными стеблями чайных кустов и ананасовыми деревьями; и литейные цехи, на самом отшибе… жадно поедая банановый сплит, приготовленный по старому доброму рецепту миссис Мэри Илз, одними лишь пальцами простуженной руки, похотливо утопая в хрустальной плоти клубничного десерта (в первый день принудительной самоизоляции)… Стою, завернутый в шерстяной кардиган из камерунской козы, ярко-красный, и узнаваемую рубашку в стиле канадского дровосека Поля Баньяна …
Меня зовут Эммануил, но друзья знают меня исключительно как – Гийом: сын фламандца, с марокканскими корнями и нормандки, с валлийскими; порочно зачатого и, рожденного в Корке весной 85-го. Воспитанного в строгом алгоритме справедливых законов католической веры в Нидерландах …
Я записываю обрывки своих утомительных умозаключений бессвязными формулами своих порнографических сообщений себе в твиттер, исключительно на корейском языке – опять, в истеричном поиске своей личностной деградации, и, рассылая свои черно-белые фотографии в стиле ню, в редакцию тайского журнала «Вог», в надежде быть услышанным …
С улицы, тонкий ветер, зараженный геноцидом дней суицидальной зимы, в канун Рождества, зараженный радиоактивным йодом, меланхоличным пением шотландской волынки, доносит в холодные вены безнадзорного комплекса, трагические мелодии христианского гимна «О, благодать», разрывая свои воздушные резервуары теплом мертвой столицы… Внизу, карбоновые люди, бегали в своей предпраздничной/постпраздничной суете – продиктованной эрой всеобщего потребления, с набитыми карманами, в своих двубортных пальто: чернослива, сухофруктов, пряничных кукол, фиолетового картофеля, лимонного печенья, бельгийских крекеров, рождественских пряников и новогодних пирогов, пирожков с маком, оладей, тыквенных и подсолнечных семечек… по украшенным, разноцветными изолентами гирлянд, разбитым в нефть – улицам, в поиске новорожденного Иисуса… Отправляли новогодние ирландские открытки по почте и, сталкиваясь со мной в переполненных супермаркетах «Теско», в тот момент, когда я покупаю ирландское пиво и консервированный суп «Кэмпбелл», задевая меня перегруженными рождественской снедью тележками, недоуменно меня изучая, как бы безмолвно вопрошая: «Одна консервированная банка томатного супа и две банки темного портера в такой день, ты это серьезно, панк?» … депрессивное общество равнодушных очевидцев, забытые герои петролеумных войн, плотно сидящих на игле поп-культуры, запечатленные в памяти последних дней Сайгона – интимной религией пострадикального ислама… Это лицемерие в её чистом, неразбавленном виде, где смерть, в карминного цвета платье от «Версаче», наступает голой костлявой ногой на елочные игрушки – выжимая их в пыль, немного согнувшись, заглядывая в иллюминатор «Летучего голландца», потягивая яичный кофе в картонном стакане из «Данкин донатс», напевая: «Стены падубом украсьте, фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла, в эти дни приходит счастье, фа-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла-ла» …
