И что он завещал? – хмыкнул я, утирая пот со лба, день выдался непростой.

Девица уже как ни в чем ни бывало, оставив страх и мрачность, разбирала содержимое холодильника.

Я чувствую, что нужно следовать следующим вещам: раз – не потворствовать дурным привычкам, два – не потворствовать дурным мыслям, три – не потворствовать дурному настроению.

И откуда ты знаешь, что бог велит делать так?

Просто знаю, – она улыбнулась еще шире, как если бы владела величайшей истиной, не доступной никому другому.

Я пожал плечами.

Для меня алкоголь – не дурная привычка, он мне помогает. Дурные мысли требуют от меня действий. А дурное настроение ведет за собой вдохновение.

Думайте, как знаете, – махнула рукой она, – Я очень боюсь, что нам с вами будет трудно ужиться и мне придется съехать, из-за чего маманя начнет очень переживать. Учтите сразу, я не хочу видеть вас здесь пьяным, я не желаю видеть вас здесь прелюбодействующим, я не переношу запаха сигарет. И мне не нравятся дурацкие шутки.

Мне начинало казаться, что в девушке живут две личности: одна высоконравственная, вторая живая и улыбчивая. Со второй иметь дело мне хотелось бы весьма и весьма, тогда как первая раздражала неимоверно.

Ты хочешь, чтобы я на весь год забыл об алкоголе? – уточнил я, – Я художник.

Я тоже, – она задрала кверху нос, – Я тоже рисую. Это не дает вам права…

Я оставил ее одну в квартире. Запер за собой дверь и отправился думать в соседнюю березовую рощу, меня успокаивали деревья и косые тропинки между холмами. Как раз за рощей располагались поезда. Я сам не заметил, как ноги вывели меня на железную дорогу. И я снова оказался лежащим на шпалах, в ожидании, пока мимо на полной скорости промчится поезд. И только когда жестяная крыша очутилась над моей головой, и на лицо снова капнул мазут, я почувствовал, как уходят тревоги и наступает спокойствие.

Поезд проехал. Я встал с рельс и побрел обратно. В дом, который уже не был таким привычным, таким обычным и таким моим, там ждала меня девушка-китаистка с тонкой шеей.

Вы меня испугали, – моргнула три раза она, – Вы не оставили никаких ключей. Просто заперли меня в квартире и ушли, это было бесчестно.

Ложись спать, – посоветовал ей я, – Мы вернемся к разговору о честности в другой раз, хорошо? Сегодня я устал. Я не очень в состоянии подолгу разговаривать с людьми, для меня это непривычно. Но я рад тому, что ты здесь живешь.

А я нет, – она отвернулась к стенке, – Вы по-прежнему негодяй, по моему мнению. Вы оставили меня совсем одну в незнакомой квартире. А если бы с вами что-то случилось?

Со мной действительно могло что-то случиться. Лежание под поездом – не самое безопасное занятие.

Не бойся, – кивнул я ей и попытался улыбнуться, – Не бойся, Солнце, я не самый хороший художник, но я попробую тебя не обидеть. И даже собираюсь выполнить твои требования. Давно думал завязывать.

Затем я отправился в буфет и стал искать коньяк.

Чтобы вам было проще, я вылила ваши запасы, – улыбнулась прекрасная леди.

Я стал шарить в карманах куртки в поисках сигарет. Девица злорадно засмеялась:

Их вы тоже там не найдете. У меня было много времени на то, чтобы очистить ваш дом от скверны.

В ужасе я кинулся в мастерскую. Но нет, все картины, изображавшие голых натурщиц, висели на месте. На них прекрасное создание покушаться не стало.

Глава 5

Нашел среди карандашей пачку. Сигарета не затушила тоску. Я выкурил еще одну. Снова не помогло. Идти ночью на шпалы было бы безответственно по отношению к новой соседке. В задумчивости я бродил по комнате, сам не заметил, как подошел к ее дивану. Решение возникло внезапно, я толкнул ее ногой и шепотом позвал: «Таисия!» Она проснулась и удивленно моргнула. Мне было боязно увидеть злость в ее зрачках. Но злости не было.

Что вам нужно? – недовольно и сонно спросила она, спеша зарыться обратно в одеяло.

Поговори со мной, если тебе не трудно, – попросил ее я, – Я давно ни с кем не разговаривал.

Это высказывание было чистейшей правдой, потому что, будучи по природе болтливым и имея много друзей, я на самом деле давно уже никому не высказывал то, что думаю. Помнится, вначале я счел это неделикатным, затем попытался высказаться, заметил, как люди делают круглые глаза и меняют темы обратно на общенезначащие. Постепенно забил и утратил интерес к шумным обсуждениям чего бы то ни было, и дальше преимущественно отшучивался или острил, когда пребывал в компаниях.

– О чем с вами поговорить? – не поняла она

– О чем угодно, – ответил я, – О расположении звезд в галактике Андромеда или о принятии Декларации независимости.

– Мне это никогда не было интересным, – пожала плечами она.

– А что тебе интересно? Прямо сейчас. В конкретную минуту, – спросил я.

– Почему вы меня разбудили. То есть, отчего такое внезапное желание поговорить в три часа ночи?

Я присел рядом с ней на корточки и задумчиво стал разглядывать контуры ее лица, едва заметные в темноте.

– У тебя бывало когда-нибудь такое тоскливое чувство на душе и как будто бы комок в горле? Как будто нет на свете ни одного человека, кто понял бы твою тонкую душу и все, что ты делаешь, прилагая свой минимум усилий, никому не нужно?

– Тогда я сажусь за стол и рисую, – ответила она, отворачиваясь от меня, – Много-много рисую или читаю. Если и это не помогает, беру учебник китайского и пытаюсь переводить Конфуция.

Я присвистнул.

– И много перевела?

Она посмотрела на меня недовольным и заспанным взглядом, затем полезла в рюкзак, достала толстую тетрадку и по-быстрому пролистала ее перед моим носом, демонстрируя. Тетрадь была исписана вся. Вперемешку. Половина на русском, половина на китайском. Мне оставалось только кивнуть.

Попробуйте тоже переводить, – посоветовала она.

Я не знаю китайского, – пожал я плечами, – И мне это не поможет.

А что вам помогает?

Лежать под поездом, или алкоголь, или сигареты. Но сегодня я перепробовал все, и мне по-прежнему грустно.

Я ожидал более сильной реакции.

– Не надо так, – пробормотала она вяло, проваливаясь окончательно в сон, – Не нужно. Если вам важен мой взгляд, пожалуйста, не делайте так больше.

– Но…

– Идите в мастерскую, напишите портреты или пейзажи, или абстракции…

Больше слов от нее я не добился. Я вернулся в мастерскую. Выбрал холст побольше и неожиданно последовал ее совету. Я нарисовал на холсте черной краской круг. Потом взял другой холст и от души заляпал его всеми возможными цветами. Старательно выписал нескольких человечков: они лежали на голубом диване и пили пиво. Потом я схватил третий холст и уже на нем нарисовал большой аквариум, в котором отражается детское лицо, заинтересованно разглядывающее рыб. За третьим холстом и заснул. Терапия, выписанная китаянкой, действительно помогала. Уже засыпая, я понял, что испытываю к ней благодарность. Это чувство меня всегда пугало, ибо толкало на весьма и весьма необдуманные поступки.

Глава 6

Отправился на выставку. Позвал Макаров, бывший одноклассник. Предложил китаянке пойти вместе. Она отказалась по предлогом того, что дескать ей надо готовиться к последнему вступительному испытанию, чтобы поступить в ту школу художеств, куда она намеревается. За обсуждением этого выяснилось, что взгляд мой притуплен и поступает она не в университет, но в какое-то заведение типа хорошей гимназии, а, следовательно, и лет ей не восемнадцать, как я сперва решил, но шестнадцать.

Рассказал об этом Макарову. Мы встретились с ним уже после выставки. Картины его, как всегда, не отличались изысканностью, но были чем-то вроде импрессионистичных набросков слепого Ван Гога. «Понимаешь», – объяснял я Макарову непонятно зачем, когда он подсел рядом, – «Я не уверен, но мне кажется, я почти готов в нее влюбиться. Она дала вчера действительно разумный совет, и я боюсь представить, что со мной случится, если я увижу ее сегодня с распущенными волосами». Макаров кивнул: «Три холста с хорошими картинами, говоришь?». Я кивнул. «Неужели, тебя смогла привлечь девчонка. Причем просто тем, что еще не оставила веру в те установки, которым ты сам когда-то был предан в юности?» Я кивнул повторно и посмотрел на лощеную морду Макарова. Глаза его были узкими и монгольскими, кожа напоминала парусину. А голос звучал как репродуктор, причем старый советский репродуктор. «А как там шпалы?» – Макаров вывел меня из размышлений, – «Знаешь, твои истории меня всегда вдохновляют. Ты видел набросок номер восемь? Он сзади». Я обернулся, и моему взору предстало дымчатое пятно, которое, если прищуриться, можно было бы действительно принять за поезд. Вдохновение Макарова меня всегда немного поражало своим умением сделать из сильного образа слабый.