Клялся себе, что брошу пить, курить и лежать под поездами. Горсти святой воды попали по щекам. Какой-то очумелый мальчуган в этот момент громко заорал и побежал вон из церкви. «Бесноватый», – пролетела в моей голове мысль. Он распахнул дверь. И в этот момент запахло не ладаном, но сиренью, а брызнувший свет оказался вдруг настолько долгожданным и теплым на фоне холодного золота икон, что я почувствовал себя совершенно неожиданно чистым, проснувшимся и бодрым. Это было сильнее, чем лежать под поездом.

Уже потом, недоумевая над тем, почему психолог из службы неотложной помощи населению отправил меня в церковь, и, удивляясь и восхищаясь его гениальностью, я внимательнее прочел адрес и понял, что посылал он меня не в церковь, а в находившуюся в двух домах от нее частную клинику. Но как бы то ни было, литургия сработала лучше, чем психоанализ. Лежать под шпалами мне в тот день не захотелось.

Домой я пришел усталый, сварил кофе, съел сникерс и, упав на диван, впервые сквозь дрему уловил, как проваливаюсь в сон – на меня наплыл образ гигантской башни-пирамиды, и грозный сфинкс из камня задавал вопросы: «Куда ты идешь? Зачем ты идешь? С кем ты идешь?». А я отвечал: «В мастерскую. За краской. С вдохновением». Он рычал. Замолкал и тут его лицо начинало неожиданно меняться. Оно рассыпалось на куски, затем собиралось снова и, собравшись в лицо трансформера, грозно шептало: «Отче наш, еже иси на небеси». А потом я обнимал кудлатого сфинкса, неожиданно оказывавшегося тем самым сфинксом с берегов Невы, и шептал ему: «Приятель, мне хотелось бы верить. Может быть, даже сильно хотелось бы. Но чего нет, того нет. Понимаешь?». А он кивал и отвечал: «Петр 1». «Что Петр 1?» – не понимал я. «Он тоже так говорил. Перед смертью», – задумчиво рек сфинкс, – «Это были его последние, которые никто не разобрал».

Глава 2

Сон таил в себе какое-то зерно. Чтобы его разгадать, вчера я скупил все альбомы, какие только нашел, формата А4 с ощущением, что вдохновение где-то рядом. К сожалению, получались только вялые наброски обломков того сновидения. Оно никак не вылеплялось в единое целое и щурилось незавершенными кусками. Это должно было быть монументальное полотно. Но как только я касался листа кончиком карандаша и выводил первые контуры сфинкса, Петра I и набережной, все очарование тут же пропадало. Я комкал лист, отбрасывал его в сторону и брался снова за новый лист с новым карандашом. Изнутри каждого листа на меня смотрела угрюмая тень совершенных образов. Это приводило в отчаяние. В конечном итоге, я просто бросил все, запихнул в рюкзак блок сигарет и отправился гулять вдоль трассы.

В такие секунды мне нравится идти по самой кромке, чтобы машины обливали грязью, а встречные прохожие кричали «Осторожней! Не выходи на дорогу! Собьют!» После пятой затяжки начинает трясти и возникает ощущение, будто желтый, красный, зеленый круги светофоров – это такие гигантские круглые глаза, расположенные почему-то вертикально. Желтые фары машин – это тоже, конечно, глаза. Город смотрит на меня посредством множества послушных ему машин и людей, но никак не докопается до сути моего пустого брожения по улице, как я никак не докопаюсь до сути того рисунка, который хочу излить на бумагу.

Красное пятно заката на фоне красного пятна светофора. Я мысленно размазываю себя красным пятном по асфальту. В такие секунды хочется музыки, но я принципиально никогда не гуляю в наушниках. Город должен бить в уши шумом моторов и криками «Не проходите мимо! Только у нас! Специальная акция!». Городу ведь тоже хочется, чтобы его слышали. Я не надеваю наушников, чтобы крики бьющейся в потоке электрического света, переполненной толпами Москвы не остались неуслышанными никем.

Иногда хочется остановиться посередине дороги и закричать «Я здесь!» И чтобы вся эта толпа замерла, и каждый повторил, отдавая себе отчет в собственных словах, «Я тоже!» Иду по самой кромке дороги. Вникуда, ни зачем, ни к кому. Иду, чтобы просто идти. Крутить ногами землю, как рекомендовала это делать старая реклама. Больше всего мне хотелось бы сейчас получить ответ на вопрос: «Сумасшедший я все-таки или нет, что делаю так?» Но спросить поистине не у кого. Остается только продолжать свой путь, который закончится не тогда, когда я куда-то приду, а когда просто устану и захочу спать, и придется возвращаться в мастерскую.

Глава 3

– Вы это что, моего ребенка рисуете?

– А? Это случайно получилось.

Я действительно не хотел. Паническая атака застигла в метро. Всего сильнее на свете я боюсь одной вещи – что мои пальцы онемеют, и я не смогу сотворить после этого вообще ничего. Я утешаю себя мыслью, что настоящий художник – художник во всем, и даже если я лишусь пальцев, я смогу организовывать перформансы, нанять учеников, которые будут рисовать, тщательно следуя моим указаниям, на худой конец держать карандаш зубами. Но именно тогда, когда к горлу подходит ком, а тело начинает трясти, все мысли о том, что это не так уж и страшно исчезают. Пальцы могут онеметь из-за холода, их может переехать поезд, когда я лежу на шпалах, я могу случайно защемить их, выходя из вагона. Что угодно с ними может произойти, если хорошенько вдуматься.

– А похоже у вас вышло. Подарите рисунок?

Я вырываю из альбома, отдаю матери маленького кудрявого создания. Создание настолько увлеченно смотрит мультфильм на планшете, что даже не замечает, как я в полубессознательном состоянии близком к ужасу вношу последние штрихи, чтобы подчеркнуть его угрюмое лицо и недовольно поджатые губы. Мать умиленно разглядывает портрет.

– У вас талант.

– Спасибо.

Такое происходит уже в пятый раз. Я постоянно даю себе слово ездить на трамваях, а не на метро, но, в конечном счете, забываю, и почти всякий раз это заканчивается паническими атаками и рисунками. Атаки все похожи. Поезд качает, я хватаюсь рукой за железный поручень. Кто-нибудь наступает мне на ногу или случайно пихает в локоть, и я чувствую, как нервная судорога сжимает кончики пальцев. Словно апатия и депрессия лично входят невидимками в вагон, чтобы пожать мне руку и поблагодарить за то, что я ежедневно неизменно с ними встречаюсь.

– Спасибо, Леонид, ваши страдания восхищают нас, – должна произносить депрессия тем же монотонным голосом, каким озвучивают названия остановок.

В метро я постоянно думаю о загробном царстве. Древнегреческих и древнеегипетских мифах. Древнеегипетские мне особенно нравятся, они уверяют, что душу может полностью проглотить страшное чудовище за ее плохое поведение. Полное и всесовершенное уничтожение. Шах и мат Сартр со своей идеей ада в виде гостиничного номера: вечно чужого и никогда своего. Слава богу, хотя бы моя мастерская всегда моя. Значит, это по определению – не ад.

Входя домой обнаруживаю странную вещь. Дверь открыта, хотя я ее запирал. Знакомый женский голос заставляет передернуться.

Глава 4

Приехала мама. Что стоило полагать неожиданным. Я был с ней в ссоре уже год как, и визита не ждал. Она застала меня врасплох своим звонком и просьбой встретить на вокзале. По дороге домой мы молчали. Зато, когда вошли, она как ни в чем ни бывало, села на кухне и потребовала: «Лелька, рассказывай, как жизнь». Я никогда не знал и не понимал, что ей на это отвечать, и каким образом, с какими потрохами подавать описание тех событий, которые ее ухо могло бы воспринять. Вскипел чайник, и минутная заминка позволила мне успеть

по-быстрому сложить в голове возможное описание, которое будет звучать как смешное и безобидное:

Помаленьку, – начал я, – Потихоньку-полегоньку.

Кушаешь? – перебила меня мама, и я понял, что зря сочинял рассказ о себе. Я успел за год забыть о том, в каком ключе обычно проистекают наши разговоры.

Кушаю, – я кивнул.

А работа?

Тяжело, но более-менее.