– Куда поведёшь, туда и пойду, – сказала она.
Тётушка Энейд пробралась пальцем под глазную повязку и какое-то время там почёсывала, цокая языком. Всё-таки монахиня из неё была ну совсем никакая, и мне внезапно пришло в голову: надо бы раздобыть ей какое-нибудь другое платье, прежде чем тётушка появится на людях.
– Поступай как знаешь, Томас, – сказала она немного погодя.
– Так чего тогда тянуть? Вот и порешили. Анна, собери-ка человек десять, а остальные пусть будут готовы удерживать харчевню, пока нас не будет. Вечером выступаем.
– Есть, – отчеканила Анна и встала. Вслед за Анной через некоторое время вышел и Йохан.
Тётушка задержала меня своим цепким, как стальной капкан, взглядом.
– С этой сраной харчевни, – тихонько сказала она, – и медяка было не выручить, ты это прекрасно знаешь. Где-то у тебя припрятано серебро, Томас Благ, и не пытайся меня в этом разубедить. Братец твой, может, и дурак, только я-то не дура. Там, откуда эти деньги, есть ведь ещё?
– Это уже моё дело, – ответил я.
– Так если у тебя есть накопления, и если ты хочешь помочь всем этим несчастным, тогда просто потрать на это свои сраные деньги, – прошипела Энейд. Сказать по правде, там, за стеной, было вдоволь золота, чтобы кормить мои улицы в течение года и более, но Энейд это касалось не больше, чем Йохана. Если я начну тратить золото, рано или поздно придётся отвечать, откуда оно у меня взялось, а рисковать я не хотел. Так что о нём должен знать только я один.
– Больше у меня и нету. А если бы и были, что делать, когда закончатся? Если начну кормить людей, а они попадут от меня в зависимость, так мне придётся как-то и дальше их кормить, а это уже не прокатит. Надо дать им работу, а не подачку, а для этого мне нужен доход. Как ты и сказала, поборы взимать не выйдет, так что нужно мне вернуть своё дело. И я, чёрт возьми, пойду и верну.
Остаток дня Энейд со мной не разговаривала, даже когда я послал Котелка купить для неё шерстяное платье взамен монашеской рясы. Платье было, конечно, ношеное, но новую одежду пошить для неё по мерке ещё успеется.
Я был рад, когда стемнело и мы, то есть я, Анна, Йохан, а также сэр Эланд, Лука Жирный, Билл Баба и ещё пятеро надели латы. Билл, похоже единственный из старого отряда Йохана, собирался отправиться с нами, но это меня вполне устраивало.
– Пока мы не вернёмся, тётушка моя будет тут за старшую, – сказал я остальным. – Пить запрещаю. Мне нужно, чтобы харчевня охранялась, и охранялась со всею бдительностью. Ясно?
Мои слова были встречены кивками и бормотанием, и наша десятка через новую дверь выступила на улицу. На весь отряд было только четыре коня, да и на них до конца пути не доехать. Мы двинулись пешком. К этому времени темень уже совсем сгустилась, и, когда одолели мы подъём, у свечника было уже закрыто. На подворье было хоть глаз выколи, только одинокий фонарь болтался над дверью постоялого двора.
– Как поступим? – спросила меня Анна.
– Поступим как Благочестивые! – и с этими словами Йохан, прежде чем я успел проронить хоть слово, занёс топор и пинком высадил дверь. Получилось, будто мы только так всегда и поступали.
Все ввалились вслед за Йоханом, кроме нас с Анной. Я придержал её за плечо и не стал мешать отряду присоединиться к безрассудному натиску моего братца.
– Когда ты главный, Анна, – сказал я ей, – иногда лучше не лезть впереди всех.
Изнутри послышался звон битого стекла, затем кто-то завопил. Что-то с грохотом упало, затопали сапоги по хлипким деревянным ступеням. Я оттолкнул Анну в дверной проём свечной лавки, и, как и следовало ожидать, спустя мгновение одно из окон второго этажа разлетелось на тысячу осколков стекла и обломков свинцовой решётки – через него выкинули тело. С тупым шмяком неизвестный грохнулся прямо перед нами на мостовую. Во мраке я почувствовал, что Анна смотрит на меня с вопросом.
– Что же мы не сражаемся?
Я покачал головой.
– Не сегодня. Сейчас мы просто войдём.
Я подождал ещё минут пять, пока звуки разгрома и чинимого насилия не поутихнут. Из передней постоялого двора послышались голоса, кто-то с чужеземным произношением запросил пощады. Время пришло.
– Вперед, – скомандовал я и перешагнул лужу крови из трупа на мостовой. Вошёл, натянув сутану на кольчугу, Анна двинулась за мной.
Внутри на коленях стояли трое, а вокруг них куда ни кинь взгляд – кровь и битое стекло. Я увидел и два мёртвых тела, но моих ребят среди них не было. За спинами троих пленников с безумной ухмылкой на лице возвышался Йохан, с его топора стекала кровь.
– Готово дело, – доложил он.
Я кивнул и оглядел коленопреклонённую троицу. Никого из них я не признал, но один происходил определённо не из Эллинбурга. Для жителя этих мест был он слишком высок и бледен, а длинные неухоженные волосы были собраны в грязно-белую косичку. Мужчины в Эллинбурге не носили длинных волос.
– Меня зовут Томас Благ, – обратился я к пленникам. – Это – Анна Кровавая. И это, друзья мои, мать вашу за ногу, мой постоялый двор.
Высокий и бледный плюнул в мою сторону, я в ответ пнул его в морду. Тут же широкое лезвие топора Йохана было у него под горлом, отчего ему пришлось поднять подбородок.
– Скольких вы из них убили? – спросил я у брата.
– Всего четверых.
– Так. Значит, семеро, – обратился я к бледному. – Семь человек охраняют постоялый двор. Многовато.
– Вчера кто-то прикончил нашего счетовода, – из-за разбитых губ понять его было непросто.
– Было такое, – подтвердил я. – Что ж, вы, видать, не местные, так что я сделаю вам милость и кое-что объясню. Мы – Благочестивые, и мы здесь главные. Этот постоялый двор принадлежит мне, и я выставляю вас вон. Но сначала вы расскажете, на кого работаете.
Белобрысый замотал головой. Один из его приятелей словно готов был что-то сказать, но затем передумал.
– Ну? – требовательно спросил Йохан. Обагрённым лезвием он посильнее надавил на горло коленопреклонённого, но ответа не последовало. Йохан зарычал и дёрнул бледного за длинную косу, отчего топор полоснул по шее и оставил кровавый подтёк.
– Нам нельзя, – взмолился другой. – У нас семьи, смилуйтесь… если проболтаемся, он ведь вырежет наших близких!
– Заткнись, – выдавил белобрысый. – Не говори им ничего!
– Пусти его, – сказал я, и Йохан с сожалением отвёл топор от шеи белобрысого.
– Что ж, если так дело обстоит, то вас можно понять. Вы славные ребята, но знайте – вы перешли мне дорогу. Убивать я вас не буду, по крайней мере, не сегодня, но если ещё раз мне попадётесь, вам крышка. Ясно?
Длинноволосый угрюмо кивнул.
– Выкинь их на мороз, – приказал я Йохану, – а потом приступить к обороне.
– Как скажешь, Томас.
Когда троицу пинком выпроводили на улицу, Анна отвела меня в сторонку.
– Ты это зачем сделал? – прошептала она.
– Оставил их в живых? – спросил я. – Так же, как и того парнишку в «Кожевнике» – чтобы разошлась молва.
– Я не о том. Ты вламываешься как сама смерть во плоти, «просто входишь», как ты выразился, называешь себя и меня. Йохана ты ни разу не упомнил, Томас. Ни разу не назвал своего родного брата.
– Так ты же моя правая рука, а не он. Если это само мало-помалу до него дойдёт, так, верно, будет мягче, чем высказывать прямо в лицо.
– А когда дойдёт-то?
Я пожал плечами. Как по мне, там уже будь что будет.
В этот самый миг из задней комнаты, шатаясь, вышел Йохан: в одной руке бутылка с брагой, а другой мой братец облапил полуголую девицу с жёлтым шнурком на левом плече.
– Тут шлюх подвезли, Томас, – ухмыльнулся он. – Их-то мочить не будем, я надеюсь?
– Не будем, но и пользовать тоже не будем. Соберите их в передней.
Анна обожгла меня взглядом, но я оставил её без внимания. Дело есть дело. Через пару минут я вошёл, чтобы к ним обратиться. Всего здесь было семь девок, по большей части не старше восемнадцати или девятнадцати. Одеты они были кто во что, от полупрозрачных сорочек до благообразных платьев – видимо, это зависело от того, какого рода услуги оказывала та или иная девка, когда мы вломились, но у каждой на левом плече был повязан жёлтый шнурок, указывающий на род занятий. Некоторые, завидев мою сутану, неуклюже присели в книксене. Рыжая девица, по виду на год-два старше прочих, подняла их на смех.