Совещание штаба бригады, которое Дрёмов провёл вскоре после прибытия Ермакова, было недолгим, так как целью его было только принять рапорты о боеготовности подразделений. Командиры трёх стрелковых батальонов, двух артдивизионов, миномётного дивизиона и роты автоматчиков докладывали коротко и по существу. Было ясно, что каждый хорошо знает, что, как и когда он должен делать в предстоящем оборонительном бою. Склонившись над картой района, Дрёмов делал на ней пометки карандашом, изредка задавая подчинённым уточняющие вопросы. Ни малейшего волнения не было на лице комбрига. Лишь выслушав всех и дав окончательные распоряжения, Дрёмов, в конце совещания, проявил подобие эмоций.

–Передайте всем: нам нужно выстоять здесь любой ценой! – сказал он, пристукнув ладонью по карте. – Противник навалится на нас большой силой – но мы не может бросить рубеж и уйти раньше, чем у Расховца пройдёт 121-я дивизия. Иначе ей конец! Каждый наш солдат должен знать об этом! Мы здесь должны сражаться, потому что больше некому!

Сразу после совещания Ермаков из помещения оперативного отдела передал радиосообщение командующему, а затем вернулся в кабинет Дрёмова и сказал, что решил пока остаться в бригаде.

–Пожалуйста, майор! – ответил комбриг равнодушным тоном. – Но вы же понимаете, что скоро даже в этом здании штаба будет небезопасно.

Услышав, что штабной офицер хочет во время боя находиться в расположении какой-либо части, Дрёмов позволил себе удивиться. Он оглядел Ермакова с ног до головы, ткнул взглядом в его орден Красной звезды и поинтересовался, хмуря брови:

–Соскучились по настоящему бою? Но здесь очень скоро многие погибнут.

–Я не позёр и не самоубийца, – ответил Ермаков. – Просто, мне это нужно.

–Ну, нужно, так нужно.

Дрёмов бросил взгляд на часы.

–В артиллерийском деле что-нибудь понимаете?

–Да. В школе разведки нас многому учили.

–Значит, отправитесь в батареи артдивизион, которые находятся за северо-западной окраиной села, рядом с траншеей 2-го батальона. С командиром дивизиона майором Сущёвым мне не повезло – не умеет с солдатами по-человечески. Поэтому лишний старший офицер при батареях не помешает.

Внешней линией обороны села являлась сплошная траншея, в которой находились пехотинцы. От траншеи на каждом стыке рот в сторону села отходил 200–метровый ход сообщения, ведущий к позиции прикрывавшей этот учаток пары орудий. Все орудийные окопы вокруг села были соединены ходом сообщений, образующим второе, малое кольцо обороны. Миномётные батареи были размещены ближе к окраинам села.

Артиллерии в 111-й, как и в любой другой отдельной стрелковой бригаде было достаточно много. На 5000 человек личного состава бригады, имелось восемь 76-мм пушек УСВ образца 1939 года, четыре 76-мм полковые пушки образца 1927 года и двенадцать «сорокопяток»; а в её миномётном дивизионе было восемь 120-мм миномётов и по двадцать четыре 82-мм и 50-мм миномётов. Кроме того в бригаде имелось 80 противотанковых ружей. А роль зенитной артиллерии выполняли многочисленные пулемёты: 3 – крупнокалиберных, 48 – станковых и 145 – ручных.

Несомненно, участок обороны 111-й стрелковой бригады для немцев не был лёгким рубежом.

Блиндаж командира артдивизиона майора Сущёва Ермаков нашёл быстро – в километре от северо-западной окраины села, недалеко от двухорудийной батареи 76-мм пушек УСВ. Подходя к блиндажу, он услышал доносящийся оттуда резкий неприятный голос.

–Как ты смеешь со мной спорить? Ты – командир батареи, я – командир дивизиона! Мне не нужны никакие запасные площадки для орудий. В бою нужно стрелять, а не от обстрелов прятаться!

–…Лишимся орудий… Засекут позицию… – бубнил в ответ глухой, упрямый голос. –

–Это паникёрство! Молчать старший лейтенант!

–Разрешите подать рапорт комбригу?

–Пошёл вон, старший лейтенант Скоробогатов! Ты у меня в штрафбат за паникёрство!…

Сопровождаемый площадной бранью, из блиндажа выбежал старший лейтенант с красным от злости лицом и, размахивая рукой, словно продолжая спор, пошёл вдоль траншеи к позиции батареи, находившейся в трёхстах метрах справа. Ермаков заметил, что стоявшие у ближних орудий артиллеристы, также слышавшие этот разговор, смотрели на старшего лейтенанта с сочувствием.

Затем из блиндажа вышел командир дивизиона. Несколько секунд майор Сущёв непонимающим взглядом смотрел на Ермакова, но всё-таки вспомнил, что видел его в штабе бригады.

–Вы, майор? Зачем здесь?

Ермаков церемонно отдал честь.

– С разрешения комбрига буду пока находиться в расположении вашего дивизиона.

–Ну, как хотите.

Пожав плечами, Сущёв тяжёлой походкой пошёл по ходу сообщения к батарее, находящейся слева. Через минуту до Ермакова снова донёсся его злой крик.

«Это человек, кажется, очень боится, и срывается на подчинённых, – подумал Ермаков. – Неужели он не понимает, что может здесь всех погубить?»

Ермаков подошёл к орудийной позиции и стоя на краю батарейного окопа, оглядел местность впереди. Ломаная линия траншеи, за ней – покрытая высоким густым кустарником низина, несколько зелёных рощиц в полутора километрах впереди. И чистое голубое небо, наполненное утренним светом.

–Здесь красивее, чем было у Исы, – пробормотал Ермаков, отчего-то улыбаясь, и пошёл по ходу сообщения к батарее Скоробогатова.

Он нашёл старшего лейтенанта сидящим на снарядном ящике рядом с «сорокопяткой». Надорванным голосом Скоробогатов отдавал приказания артиллеристам, копавшим в тридцати метрах в стороне ещё одну орудийную позицию.

–Не вставайте! – сказал ему Ермаков. – Я офицер связи штаба фронта. Побуду пока на вашей батарее.

Скоробогатов не удивился и не смутился. Видимо, теперь его занимала только подготовка к предстоящему бою.

–Так что за спор с комбатом, старший лейтенант?

–О чём с ним спорить? – резко произнёс Скоробогатов и тут же понизил тон, косясь на артиллеристов. – Он, конечно, прав, что в бою нужно стрелять как можно активнее. Но комбат на фронте недавно и слишком любит это: «Батарея, огонь!». Ясно же, что нас по залпам засекут – поэтому нужно время от времени менять позицию. Что толку будет, если все орудия уничтожат на дальнем расстоянии?

–Вы, конечно, правы, старший лейтенант, – ответил Ермаков. – Но, также думаю, что ваш комбат своего мнения не поменяет

Было восемь утра. Солнце уже давно встало. Вдалеке на ясном небе стали отчётливо видны быстро приближающиеся самолёты. Их было около тридцати.

–Нельзя так с людьми обходиться. Хоть и с солдатами, – продолжал бормотать Скоробогатов. – Я – воронежец, земляков в батарее половина. Тем более, я за них отвечаю. Сам-то комбат двойной блиндаж себе построить приказал – там бомбы и снаряды его не достанут. А батарейцы как? На случай артобстрела у нас вырыты щели. А при бомбёжке?

«О себе не говорит. Молодец! Перед боем человек всегда искренен, – подумал Ермаков. – Этому парню, видимо, кривить душой незачем. А комбат? В бою такие выживают только если вовремя бегут».

–Воздух! – раздался крик наблюдателей.

И сразу же хорошо обученные артиллеристы, быстро, но без суеты попрыгали в вырытые вокруг площадки укрытия. Старший лейтенант указал майору на свой окопчик.

Стоя рядом со Скоробогатовым в узкой щели, Ермаков неотрывно следил за вражескими самолётами, заходившими на линию атаки. Но неожиданно они один за другим начали выходить из пике, бросая бомбы неприцельно, с высоты. Над укрытием с отвратительным свистом пролетели осколки, комья земли осыпали орудийную площадку. Но Ермаков не спрятал голову и продолжал наблюдать за тем, как вражеские самолёты, отогнанные залпами из противотанковых ружей, станковых и ручных пулемётов суетятся в небе, стараясь быстрее выйти из зоны обстрела. Один самолёт всё-таки получил снаряд в брюхо, задымил и обрушился на землю.

В этот момент позиции бригады накрыли разрывы снарядов. Словно в замедленном кадре Ермаков увидел вдалеке поднятые взрывом над землёй части большого орудия – очевидно УСВ. Послышались громкие стоны раненых, призывы к санитарам. И вдруг среди этих криков раздался истерический вопль командира дивизиона: