— Пожалуйста, милорд, разрешите мне пойти к себе, у меня тут... э-э... голова немного кружится, то есть очень, очень кружила — бессвязно бубнила я, охваченная паникой, надеясь поскорее ретироваться под этим предлогом, и таким незамысловатым образом обыграть судьбу-злодейку.
Лорд пресек мои потуги; его холодный смех окутал меня невыразимой апатией, да так, что я в те мгновения помыслила, что лучше было мне сгинуть в огне.
— Как думаешь, в конце я тебя пощажу?
Я поняла, о каком конце он говорил: когда хоркруксия будет исчерпана.
— Очень на это надеюсь, — и я подняла на него глаза. Его жёсткий взгляд сфокусировался на мне ровно настолько, чтобы я успела почувствовать себе обречённой... дикой особью.
Я так устала бояться... Ну сколько можно, помилуй Мерлин?! Снова потупив взгляд, я смотрела на свои колени и представляла себе, как они торчат из белоснежного гроба.
— И всё-таки, — раздался медлительный голос Лорда, — всё-таки ты мне нужна. Пока что. — Мои мысли мчались галопом и я чувствовала, что могу запросто свихнуться в тот самый миг. Дыхание было отрывистым, а его таким... безмятежным. Помедлив с минуту, он добавил: — В твоих силах это исправить.
— Я исправлю, милорд. Я обещаю.
— Вот как? — он вскинул левую бровь, в упор глядя на меня. — Не боишься разбрасываться такими громкими словами?
— Своё решение я твердо намерена осуществлять и дальше. Значит, не разбрасываюсь.
Лорд испытующе смотрел на меня, будто высматривая что-то на моём лице. Фальшь? А я от испуга говорила предельно искренне.
— Запомни, Присцилла, мир устроен так, что мне можно всякое творить безнаказанно. Так что подчиняйся или переедешь... куда-нибудь. Я переломлю твою малейшую попытку к неповиновению. Быть такой душенькой, конечно, не порок, но постарайся впредь быть более благоразумной. А сейчас... — он окинул взглядом клочья моей мантии и сжал губы в жёсткую линию, — не мешайся тут в столь поздний час. Ступай в свою комнату и приведи себя в порядок.
«Не мешаться в своём доме? Какой ещё поздний час? Ваш здравый смысл, милорд, обескураживает меня», — я подумала и быстро отвернулась, чтобы он не увидел моего кислого выражения. Расстояние к моей двери было не больше нескольких метров. Я уже перешагнула через целых пять каменных плит, когда вновь прозвучал высокий голос:
— Вздумаешь открыть в одиночку ещё один люк, я узнаю, — и послышался гортанный смех.
Я вошла в свою комнату уже, как мне казалось, перешагнувшей грань умопомешательства, и заперла дверь онемевшими пальцами.
Настенные часы показывали полдвенадцатого. Я осела на пол... «Сколько часов я провела в том люке? И за что Ньирбатор так со мной?» — думала я, до кpoви прикусив нижнюю губу от oxватившей меня обиды. Пока я сидела на полу в оцепенении, мои глаза наполнялись горячими слезами.
Если я ещё когда-нибудь услышу колыбельную...
Четверг, 1 марта
«Создатель крестража совершает целый ряд ритуальных приготовлений и провозглашает первый текст введения в обряд: «Вот дом смерти; вот (такой-то по счету) дом смерти; вот оно, чрево смерти. Я открою дом. Затем закрою» Вслед за этим он объявляет: «Дом открыт», — и роет в земле могилу. На дно могилы он кладёт жертву, а поверх неё сосуд для крестража. Поскольку душа создана из двух субстанций — слёз и пота, исходящих из страданий и мук, создатель должен тянуться к сосуду, пытаясь извлечь его из ямы, выбиваясь из сил и почти теряя сознание; сосуд не поддаётся ему и только на (?)надцатый раз его попытки увенчиваются успехом. Сосуд кладется возле ямы лицом на восток, и создатель «закрывает дом», то есть засыпает могилу землёй. Вся церемония продолжается около трёх часов»
Второй текст закрепления обряда содержит заклинание, которое произносится от имени умершего и начинается словами: «В обличье змея я прихожу в дома к живым и пью оставленное для меня молоко и вино, смешанное с медом». Метафора крестража, осушающего все соки у избранной жертвы, обязана быть произнесена вслух, ведь речь — это дом жизни.
Третий текст начинается словами: «Да истребится последний враг — смерть, да не пристанет она ко мне, да не устоит она предо мной. Да возьмет она всякого из моей руки вместо меня...»
Я нахожу некое мрачное обаяние в том, что весна началась для меня с того, что я определила, какой обряд имел место в Албанском лесу. Вчера я целиком посвятила себя хоркруксии и пришла к такому результату. Проще было бы спросить у Лорда, но он бы уколол меня тем, что я «глупая девчонка», если не могу распознать обряд инстинктивно. Он считает, что кровь Годелота ведёт меня по следу и попросту не позволит мне сбиться с пути. Мне не хочется его разочаровывать, но я не всегда с уверенностью могу сказать, что меня что-то ведёт. Скорее всего, он-то и ведёт меня, но ему предпочтительнее верить в силу крови, провидение и благоволение судьбы. Сон Миклоса, сбывшийся лишь отчасти, убеждает меня в обратном. Лорд не сказал те заключительные гнусные слова, и меня это обнадёживает. Перечитав записку Миклоса, я вложила её в книгу о кентаврах и затолкала на дальнюю полку.
Порой смысл внутренних перемен не вceгда cpазу яceн. Ты coкрушена — потом ты возвращаешься к прежней жизни, но перемена уже coвершилась. Никогда ты уже не будешь прежней.
В процессе исследования церемониала крестражиста, у меня в голове мутилось, словно от хмеля. Словно неведомая сила схватила меня крепко и подстёгивала подойти поближе, ещё ближе, близко-близко к этому великому и страшному существу, на которое, однако, вряд ли можно положиться. Подумать только, он испытал такую агонию в том лесу... А после седьмого изменится каждая клетка его тела, он станет высшим существом, без изъянов, присущих всем тленным. Семикратное бессмертие — тёмные волшебники могут только мечтать о таком!.. Мои думы постепенно обрели более отрешённый характер, и я даже свыклась с мыслью, что мне ещё как придётся вернуть Лорду долг. К слову, после огнедышащего люка я не вижу его уже вторые сутки.
В иные мгновения, в ходе корпения над хоркруксией, я обращалась к Барону с вопросом и на полуслове немела... Сперва хотелось лишь рыдать, но даёт знать о себе предчувствие, что портрет ещё вернётся ко мне.
Сегодня меня разбудили звуки Лордовых шагов на моём потолке. Невыспавшаяся голова гудела, как колокол, и я была в крайне возбуждённом cocтоянии. Прими он комнату на втором этаже, было бы куда благопристойнее, гости ведь не могут располагаться выше хозяев. Но разве он считает себя гостем? А госпожа Катарина? У неё любовное помрачение, а у меня кошмарное предчувствие, связанное с люками. Мне в страшном сне не могло присниться, чтобы Лорд Волдеморт воочию увидел, как люк может мною пренебречь. Такое безобразие может подорвать в его глазах моё звание будущей хозяйки Ньирбатора, — если он, конечно, разрешит мне дожить и увидеть это пресловутое будущее. И что вообще значит «не открывать люк в одиночку»? Мне открывать под его надзором? Только этого ещё не хватало. По его тону сложно было понять, что он имел в виду.
Признаться, ничто мне ещё не давалось с таким трудом, как нынешние попытки приобрести вес в глазах Волдеморта. Быть весомой только из-за крови Годелотов как-то притянуто за уши. Я дорожу своим наследием, но не настолько, чтобы определять собственную значимость только в свете сомнительных достижений своих предков. Я могу добиться своих собственных. Мне это не жизненно важно, но было бы неплохо.
«Этот долг ты мне вернешь». Будь я склонна к хандре, то назвала бы свое положение не лучшим, чем у того упыря, которого приковывала цепью к бетонному полу. Волдеморт ввиду своего господства мог просто поставить меня перед фактом: «Служи мне», но теперь он может злокозненно надавить: «Ты мне должна». Но могло быть и хуже. Моё воображение подсказывает мне насколько.
Было уже поздно. Тишина настолько способствовала чтению, что мне не хотелось прерывать его. Я избавилась от назойливых мыслей, с головой уйдя в хоркруксию, и не заметила, как часы пробили полночь. Звук бьющихся крыльев донёсся до меня с улицы: к окну подлетела сова Гонтарёка. Я минуту-вторую дурашливо смотрела на неё, думая, пустить или не пустить. Она выглядела как посланница из внешнего поверхностного измерения, ведь мой Ньирбатор — измерение сокровенное, потёмки души, костный мозг фамильной магии. Сова внезапно взялась стучать по стеклу, и то весьма нервозно. Ещё немного и замок изрешетил бы её проклятиями. Я быстро отворила окно и сняла с её лапки записку:
