Стоя перед зеркалом, я сбросила своё домашнее платье и надела праздничное черное с серым лифом. Оно висело на мне, как на вешалке, что не ускользнуло от внимания фигурок дряхлых ведьм в углу зеркала: они неодобрительно по мотали головой и начали тыкать в меня пальцами. Только тогда я обнаружила, что воротничок был криво приколот. Брошь — монограмму из двух переплетенных «Г», выложенных мелкими агатами, которую госпожа подарила мне на совершеннолетие, я смогла заколоть с четвертого раза. Пальцы то немели, то дрожали.

Солнце клонилось к западу. Последние лучи быстротечного дня медлили на прощанье, и майский вечер уж начинал окутывать мир своей таинственной поволокой. Над холмами Косолапой полная луна казалась зажатой в тиски неподвижных облаков.

Спускаясь по лестнице, я в последний раз проверила неудобную застежку брошки. В холле стояла госпожа Катарина. Парадная дверь Ньирбатора была распахнута настежь. Вот-вот должен был прибыть увалень. Лорда в замке не было, да и зачем? Он своё дело сделал. Госпоже — подарок, а душеньке — испытание. До такого вычурного замысла мог додуматься мог лишь чернокнижник.

Вчера холл целый день наполняли звуки возни и попискивания, а сегодня там всё сверкало. Фери перенёс туда коллекцию из двенадцати доспехов Барона Батория и расставил их вдоль стен, вооружив пиками. Эльф превзошёл себя по части тошнотворности. Мне он сказал, что «блеск доспехов гоблинской работы, впитавших кровь врагов, испепелит незваных гостей». Должно быть, стресс усугубил суеверность эльфа, и я не нашлась что ответить.

Поймав свое отражение в зеркале над кушеткой, я увидела безжизненное лицо без тени румянца и выступающие ключицы. Как будто я не просто изучаю искуснейшую чёрную магию, а предаюсь ей без остатка.

Послышалось шуршание многих юбок, и в холл впорхнула госпожа:

— Откуда это недовольное выражение, душенька?! — сетовала она, впившись в меня своими орлиными глазами. — Я-то думала, тебе доставит удовольствие приезд Криспина. Столько лет не виделись! Даже если тебе приходится делать над собой такое усилие, ты должна вести себя как подобает леди.

— Да, госпожа, — сглотнув всю горечь, ответила я.

— Хоть он и седьмая вода на киселе, других родственников у тебя всё равно не осталось, — нравоучительно продолжала госпожа, застегивая мне брошь с другой стороны. — А я уже немолода и не знаю, сколько мне отведено.

— Что значит, отведено, госпожа?! Вы же волшебница, ничто так не продлевает жизнь, как магия! Спросите у Лорда, он знает, как... — и тут я запнулась.

— У Лорда? Душенька, о чём ты? Ему тридцать восемь, для мужчин это золотой век и подъём сил, к твоему сведению.

— Как по мне, так лучше вовсе не иметь родных, чем таких, кому не можешь доверять, — вырвалось у меня.

— Криспину ты можешь доверять, душенька. Кровь это не вода; в случае чего она всегда станет за тебя горой.

«Да придавит эта гора саму себя... Да упадет кирпич ей на голову», — надрывался голосок в моей голове.

Фери у столика принялся переставлять цветы в вазе. Невнимательное заклинание ломало их и на полированную поверхность капала вода.

— Госпожа, зачем здесь цветы?! Милорд же их не выносит!

— А Криспин любит! Приска, не увиливай от темы! Ты должна доверять Криспину, более того, тебе позарез нужна отцовская фигура в твоей жизни. — Госпожа мимоходом метнула в эльфа испепеляющий взгляд, от которого тот сник, перестал подслушивать и начал нормально выполнять свою работу. — Гонтарёк не справляется со своей ролью жениха. Уже пошли пересуды.

— Пересуды? — мои глаза округлились. — О чем вы, госпожа? Неужели снова Лорд...

Я очень смутно представляю себе, какие перемены в общественном смысле могут повлечь за собою мои непонятные взаимоотношения с Лордом. Думая о неожиданной развязке ночной встречи с Лордом 29-го апреля, я не могу разобраться в своих чувствах. В последующие дни после случившегося я жила как во сне, снова и снова перебирая в памяти события той ночи, когда я всерьёз думала, что Лорд возьмёт меня...

— Душенька, неужели ты не знаешь, как возникают сплетни? — продолжала госпожа. — В такие тёмные времена, как сейчас, когда война охватила целый континент, в людях пробуждаются дремлющие инстинкты, они дебоширят и совершают множество преступлений на почве страсти. Им дай возможность развернуться, из каждого получился бы второй Влад Цепеш, а может, и похуже. Возьми, к примеру, Игоря Каркарова — кто бы мог подумать, что в нашем достопочтенном медье обитает такое необузданное животное. Я-то знаю, что ты девушка приличная, но другим откуда это... — договорить госпожа не успела.

Донёсся отдалённый цокот копыт. Неспешный. Помпезный. Госпожа просияла. Мой взгляд застыл на следах от когтей на комоде.

К замку подкатил экипаж.

Искрометный с головы до ног, вышел Криспин Мальсибер, дражайший троюродный племянник госпожи. Прошествовав полукругом, он открыл дверцу своей невесте. Шляпка с букетом цветов сразу выдала в ней иностранку. Поднимаясь об руку с увальнем вверх по ступеням, Берта Джоркинс шла заплетающимися ногами и выглядела как маленькое привидение — так, как будто любoe дуновение ветpа моглo унecти её прочь.

Минуту спустя они вошли в огромную парадную дверь.

При довольно невысоком росте Мальсибер устрашающе квадратен. Прилизанные каштановые волосы с пробором посредине; брови, низко нависающие над серыми глазами; тонкие сомкнутые губы — лишь краешек ехидно вздёрнут. В чертах его лица было нечто первобытное, какие-то козлиные черты. Одним словом, спecивый тип: этo виднo по манеpe пpинюхиваться с таким видом, cловно во всём миpe стоит cкверный запаx, только он благoухает.

Его глаза были холодны, но спустя секунду Мальсибер нацепил маску неистового радушия и заключил госпожу в объятия. Вперив взор в область его сердца, я пожелала ему скорейшей смерти, не накликающей на меня никаких подозрений. «Не знай ни покоя, ни сна, отныне тебе лишь печаль да тоска. Не в бровь и не в глаз, а прямо в сердце».

При ярком свете Берта казалась очень измождённой, и вообще она выглядела так, словно её застигли врасплох. Убранная назад волна светлых волос; мечтательно поблескивающие огромные голубые глаза. Вышитое стеклярусом платье облегало её пухлую фигуру. На безымянном пальце левой руки сверкал бриллиант, которым мог бы подавиться и слон.

Обменявшись с госпожой горсткой избитых фраз, Мальсибер мгновение пристально смотрел на меня. «Пожалуйста, пусть меня не стошнит...» — мысленно молила я. И словно в ответ на мою мольбу раздался засахаренный голос:

— Ну ты и вымахала, детка! В тебе уже нет ничего от той девчушки, затерявшейся в сказочном замке. — В любезном голосе прорезалась жуткая неестественность.

Я была глубоко потрясена — так он мог разговаривать со школьницей несколько лет назад. Однако, держась прямо, как рапира, я кивнула ему с невозмутимым видом.

— Я уже не могу затеряться, Криспин. Ведь это мой дом.

— Да, конечно, — задушевно сказал он, под пристальным взглядом госпожи скроив ребячески-невинную улыбку. Под предлогом объятий Мальсибер прошептал мне на ухо: — Это мой дом. — Похлопав меня по плечу и отстраняясь, он еле слышно добавил: — Жалкая оборванка.

Издав довольный смешок, Мальсибер повернулся ко мне спиной и представил госпоже Берту. Несколько минут я молча сверлила взглядом его квадратную спину, а у самой по спине бегали мурашки. Я наблюдала за ними невидящим взором, не в силах одолеть накатившую злость на Волдеморта за то, что он сотворил с моей жизнью. «Я не приползу к тебе, ты, бездушная тварь... болотное преступное отродье... лорд-нищеброд. Разрывай и дальше свою душу. Искалечь себя бесповоротно. В этом я тебе охотно посодействую»

Лютая ненависть подействовала на меня замораживающим образом — сдержать натянутую улыбку на лице оказалось проще.

Несколькими щелчками Фери отправил вещи гостей в их комнаты — на второй этаж, как распорядилась госпожа по совету эльфа. Гостям предстояло отдохнуть после длинного пути и подготовиться к ужину.