Когда я погибну, я сделаю это во имя Скаро.

Выразительное покашливание раздаётся дважды или трижды, прежде чем я наконец выныриваю из своих размышлений и обнаруживаю, что народу на крыше прибавилось на всю докторову троицу. Хищник же, надвинув шляпу на затылок, готовится покашлять ещё разок.

— Мы хотим выпить чаю, — раскрасневшаяся блондоска показывает все признаки волнения и удовольствия одновременно. Видимо, разговор с зеденийцами прошёл успешно, и я даже вспоминаю, что это было первое, выпаленное ей при появлении — просто в задумчивости я не придала никакого значения ни приходу компаньонов, ни сообщению. В конце концов, меня её радость уже не касается, я ещё двое суток назад принимала участие в аналогичном действии, где моя роль свелась к напоминалочке — пока работа кочевников на Новом Давиусе не закончилась, сюда никто с оружием не прилетит, не получив за это, как там Жозеф съехидничал за пределами камеры, «полномасштабных люлей». И откуда только выражений нахватался?..

— Зеро, пойдёшь с нами? — старатель единственный, кто, будучи полностью в курсе произошедшего, выразил полное и безоговорочное одобрение нашему выступлению на орбите, и до сих пор не упускает возможности об этом сообщить каждому встреченному прототипу. Они с Луони едва не рассорились на этой почве, но в итоге она позволила себя убедить, что добрая встряска пошла зеденийцам только на пользу.

Пойти, не пойти? Вообще, оперативная информация о ходе переговоров всё-таки не помешает, как и углубление политических отношений с союзниками Хищника. И блондос навязываться вряд ли станет.

— Да, — я принимаю окончательное решение и встаю. — А ты, Доктор?

— Я вернусь на ТАРДИС, — качает он котелком в ответ. — Попробую помозговать насчёт твоего украшения ещё разок, вдруг что вспомню. К тому же в том кафе, куда вы собрались, не подают camellia sinensis с молоком и не водятся имбирные пряники.

Он подмигивает и снова натягивает котелок на лицо, мол, разговор закончен. Ответил, варги-палки. Что за «синусоидная камея» с молоком и пряниками? Нет, всё-таки Хищник низший, и речь у него порой бессвязная, и это не лечится, и вообще, если ему захотелось побыть одному по его особенным хищным причинам, так бы и сказал, а не выдумывал странные поводы. Но зачем спорить, возражать, препираться? Проще подчиниться, так что я пожимаю плечом и иду следом за блондосами и старателем. Его, кстати, тоже можно к блондосам причислить — светло-русые волосы землянина по цвету вполне близки к шевелюрам талов, да и рост не подкачал. От таких мыслей формируется соблазн прихлопнуть всех троих одним залпом, но плохой бы я была далек, если бы так своевольничала в ущерб общему делу. Как говорил Император, есть вопрос и вопрос. Так вот, есть проступок и проступок. Сколько бы я ни нарушала, всё это не вредило интересам моей расы. Поэтому, наверное, до сих пор и жива. На помилование, конечно, не надеюсь, но всё же могу быть полезной — главное, не сделаться опасной.

А всё же хорошо, что для простых граждан происшествие на орбите осталось в тайне, думаю я, шагая по тротуару следом за ребятами. Власти выдумали какие-то подробности типа вовремя пришедшего родного флота и доблестного сопротивления доблестных войск противоракетной обороны, потому что ни старт перехватчиков, ни одну прошляпленную боеголовку в океане не скрыть, слишком уж заметно. Слухи про реальные обстоятельства, конечно, ползут — у кого в нужном полушарии были любительские телескопы, те пронаблюдали бой своими глазами, да и технарям со столичного космодрома рты не заткнёшь, покивали на приказ молчать и тут же за спиной начальства всё раззвонили, — но люди на улице от меня не шарахаются.

Зато Таген, с которым мы вынужденно идём в паре, зажат так, что это видно даже посторонним. Кошусь на него раз, другой, потом не выдерживаю.

— Что ты такой дёрганый? Всё никак не привыкнешь?

Он косит на меня синим глазом и отзывается:

— Я не дёрганый.

— Таген, — сколько надо сил, чтобы задавить и усмешку, и чувство превосходства, — неумение объективно оценивать собеседника — плохое качество для политика.

Наконец-то я добилась прямого проявления его внимания.

— Тебе неприятно будет это выслушать, но придётся, — продолжаю. Варги-палки, ну зачем я вообще ставлю ему мозги на место? Наверное, просто позабавиться на реакцию охота. — У тебя есть дурная особенность принимать желаемое за действительное. Ты увидел меня и навыдумывал неизвестно чего. А потом увидел моё истинное лицо. У меня такое чувство, что меня незаслуженно поставили на пьедестал, как живой памятник, а потом оттуда сшибли, тоже незаслуженно. Потому что я всегда оставалась какая есть — бессердечная, циничная и трезвая, как того требует наш моральный кодекс. Вернее, он требует немного другого, но спровоцированное исполнением его пунктов поведение, с точки зрения других рас, именно такое. Я сожалею, что ты с самого начала закрывал на это глаза, и не менее жаль, что ты теперь только на этом и концентрируешься, или хуже того, начинаешь размышлять, как бы меня перенастроить под твои представления обо мне. Такими темпами у нас никогда не получится конструктивного диалога.

Судя по потупленным глазам и обозначившимся из-за стиснутых зубов скулам, я стопроцентно попала в цель и сильно его обидела — для определения морального состояния Тагена даже не требуется более глубокого сканирования. Ничего, примитив, ты не с блондосской магнедоншей разговариваешь, а с далеком. Я не стану закрывать глаза на твои ошибки и с удовольствием буду возюкать рожей по тротуару за каждый промах.

— И мужскую гордость оставь, — продолжаю с лёгкой насмешкой. — Я не тал, у кочевников равноправие во всех смыслах. И в работе, и в ответственности за свои поступки, без поблажек. Кроме того, я тебя старше по возрасту и по званию и имею право выговаривать.

— Хорошо, м-мамочка, — вдруг выдавливает он сквозь зубы. Че-го?!

— Ну хоть не бабушка, — огрызаюсь в том же духе, переварив «мамочку».

Жозеф и Луони, идущие впереди, вдруг разражаются хохотом. Непонятно, почему — вроде у них был свой разговор, но такое ощущение, что оба всё равно нас подслушивали, уж больно вовремя рассмеялись. Опыт подсказывает, что самое лучшее — это не реагировать, но Таген поступает совершенно по-другому: кидается вперёд и, схватив парочку за шеи сзади, с глухим рычанием старается пригнуть их к земле. Через рэл у троицы уже вовсю кипит возня, одна я держусь в стороне от шумных психопатов, тратящих энергию безо всякого смысла. Ещё через рэл Луони выскальзывает из общей свалки за мою спину, бросив друга разбираться с братом. Ещё через рэл я рявкаю на весь переулок, готовясь всадить в драчунов самый лёгкий разряд.

— Отставить! Это приказ!

Голоса, впрочем, хватает — они оба замирают, голова Жозефа под мышкой у Тагена, рука старателя в шевелюре блондоса, и оба хлопают глазами с совершенно идентичным выражением лица.

— Его и бабушка, и Доктор за то же самое всегда ругают, — толкается мне в ухо хихикающее дыхание талки. Отступаю на шаг вперёд и в сторону, чтобы хоть немного увеличить дистанцию, а то противно.

— Закончили свару. Продолжаем движение.

— Ещё добавь, «в строй», — весело фыркает старатель.

Как угодно.

— В строй, — соглашаюсь я под громовой хохот. И что тут смешного?

— Всё-таки ты из военных, — заключает Таген, наконец отпуская Жозефа. Единственный, кто не смеётся.

— Я по профессии строитель, а не солдат, — отрезаю. — И уже говорила, что меня занесло в политику случайно.

— Расскажешь, как? — снова примеривается повиснуть на мне сзади Луони. Невыносимо надоели эти попытки!.. Но ничего не поделаешь, я каким-то образом должна поддерживать очень хорошие отношения даже с такими интеллектуальными амёбами. В конце концов, это моя работа.

— Когда мне хотя бы нальют молока.

Очень скоро я уже обнимаюсь с огромным бокалом молочно-фруктового коктейля за уличным столиком под тентом, а на меня с пристальным вниманием таращатся три пары глаз.