Солдаты Империи не плачут.

====== Сцена двадцать восьмая. ======

— Могу тебе сказать только одно — это не вещество, это энергия неизвестной природы.

Доктор снимает неуместный на фоне окружающего пейзажа стетоскоп — или нечто, замаскированное под стетоскоп, — и убирает во внутренний карман пиджака. Платок на нём сегодня не красный и не зелёно-малиновый, а пронзительно-фиолетовый, да ещё в апельсиновый горошек. По-моему, это выглядит ужасно, как и весь его наряд, но для Хищника нормально чудить с одеждой из регенерации в регенерацию.

Мы сидим в саду на крыше штаба РМ. На мою радость, мощёной территории тут больше, чем хлорофильной гнуси, да и та — не дебри, а суккуленты и низенькие кустики едва ли выше щиколотки. А солнце и ветер совсем не напрягают. Доктор почти час ковыряется с моим запястьем, пытаясь определить, что на нём надето, а я просто отдыхаю. Редкий случай за последние четверо суток, когда выдался кусочек свободного времени и появилась возможность сбросить напряжение через монотонное наблюдение окружающей среды, раз уж монотонной работы нет. После боя на орбите приходится практически безвылазно околачиваться у миротворцев, сражаясь с агрессином в крови, а в промежутках — возвращаться на корабль и сидеть с Бетой. Состояние у него немного улучшилось, но в себя он так и не приходит. Дзета настаивает на усредняющем решении — с одной стороны, держать его в постоянном сне под седативной и поддерживающей терапией, с другой, излучения мозга и наша собственная эмпатия показывают, что медик половиной гравиплатформы завис в вегетативном состоянии, и подтверждение диагноза профессиональными врачами по возвращении домой будет означать эвтаназию по медицинским показаниям. А нам всем этого страшно не хочется. Припомнив, что далек даже в режиме овоща всё-таки реагирует на окружающую среду, только не может этого показать, Дзета отдала нам приказ постоянно пытаться расшевелить пострадавшего. Если с ним разговаривать вслух, обращаться телепатически и эмпатически, и даже — бррр! — воздействовать тактильно, быть может, это простимулирует мозг на активацию. В принципе, на «Протоне» есть аппаратура вроде той, что когда-то применялась на моём предыдущем теле во время агонии, и с её помощью можно было бы как-то распинать нашего коматозника, но вот беда — единственный, кто умел ей нормально пользоваться, был сам Бета. Так что теперь мы все по очереди дежурим у его койки, и я уже почти не передёргиваюсь, разминая ему во время вахты холодные ладони.

Нет, лучше об этом не думать.

— Ты обещал посмотреть и разобраться, что произошло при столкновении, — напоминаю Хищнику, пользуясь нашей неожиданной беседой без посторонних, первой за много дней.

— Что произошло, что произошло… Блондинка за рулём, вот что.

Вопросительно приподнимаю бровь, мол, а подробнее? Он в ответ тянет:

— Ну, как бы это сказать…

— Без «это». Факты. И не вздумай врать.

— Мелкий агрессор, – огрызается он. – Что было, то и произошло — пространственно-временная каша. У ТАРДИС есть протокол защиты на этот случай, и она его использовала. Если бы это было столкновение с другой ТАРДИС или критическая авария, она бы заморозила миг столкновения в микроскопической темпоральной петле, но из-за того, что «Протон» устроен иначе, не смогла верно рассчитать ситуацию и просто остановила время, прикрыв от сбоя Лу и ещё кого-то. Подозреваю, что тебя.

— Тогда почему Луони ничего не помнит?

— Она как раз была в стазисе, но без таких тяжёлых последствий, как твои товарищи. А вот на тебя ТАРДИС почему-то бросила хитрый алгоритм. Видимо, она сочла, что ты каким-то образом можешь исправить положение.

Она… Что-то брезжит на самом краешке памяти, но что, не могу сообразить. И это не заблокированные фильтром воспоминания, это что-то другое, как почти забытый сон.

Гляжу на зацикленный сам в себе поток энергии, так похожий на тёмный браслет. Мы с Дзетой сразу, как появилось свободное время, его изучили и пришли к одинаковому с Доктором выводу, только вот беда — определить природу явления наша аппаратура тоже не может.

— Там точно что-то произошло, — задумчиво перевожу взгляд с кольца на горизонт. — В первый миг, когда время запустилось, я что-то помнила. Может быть, даже всё. Ребята говорят, я сначала даже описывала, как в момент столкновения выглядело пространство, и утверждала, что встретила кого-то или что-то. Но сейчас память словно отключилась, всё знаю с чужих слов.

— А когда ты увидела меня в первый раз после вашего пафосного ДТП в открытом космосе, то передала мне привет от какого-то старого друга, вот только потом не знала, почему это сказала и что это за друг.

Как же я не люблю, когда над моей памятью измывается кто-то, кроме меня самой и фильтра эмоций! А в свете последних событий у меня того гляди случится нервный срыв на этой почве.

— Не напоминай, — даже передёргиваюсь.

— В любом случае эта штука у тебя на руке — не из нашего мира.

— Из параллельного?

— Нет. Из каких-то пограничных областей всего континуума, целиком. Судя по сбоям, которые выдаёт отвёртка, оно из-за пределов Времени, нечто подобное можно отыскать только там, — Доктор с живым любопытством глядит на меня. — А то, что ты забыла — оно, случайно, не походило на птицу или женщину?

Птица? Женщина? Она?.. Нет, не то. Отрицательно мотаю головой.

— Ничего не вспоминается.

— Скорее всего, память отказала от шока. Но я по твоим глазам вижу, тебя что-то в нашем разговоре периодически зацепляет. Значит, воспоминания вернутся. Кстати, как Верленд?

— Всё так же, — отвожу взгляд. И чего я раньше сетовала, что Доктор не может прочитать по броне мои чувства? Дурой была. Теперь, напротив, хочется поглубже зарыться и загородиться поликарбидом, чтобы себя не выдавать.

— Надо к вам в гости набиться. Вдруг смогу чем-нибудь помочь?

Хмыкаю.

— Тебе просто интересно, на чём летают кочевники. Сразу бы честно сказал, а не искал предлог.

— А без предлога ты не пустишь, я же вижу.

— Ты слишком… — запинаюсь, ища слово, — …продвинутый, можешь разобраться в принципе действия многих наших устройств. У меня нет полномочий… как это, пускать козла в сад.

— В огород. За «козла» ты мне когда-нибудь ответишь, — хихикает он в ответ. Потом откидывается на скамье, обеими руками придерживая котелок. — Забавное у меня ощущение от вашей кочевой братии, словно на маскарад попал. Маска, я тебя знаю?

— Мы уже выясняли этот вопрос, — огрызаюсь я. Беседа приобретает нехороший оборот. — Можешь мне поверить, эти глаза видят тебя в первый раз.

И ни слова лжи, хоть под полем правды повторяй. Впрочем, Хищника так просто не обойдёшь:

— А если не «эти»?

— А «не этих» у меня нет. Я, прости, с Паатру, ну, то есть со Скаро, пегены там не водились.

Противник докапывается до правды? Перевести стрелки и радоваться.

— И всё-таки, какого они у тебя цвета?

— Говорила же, не жёлтого. Это у тебя такой способ отвлечь меня от грустных мыслей? Ничего, сейчас твои блондины придут с дистанционных переговоров, я прекрасно отвлекусь на немного бледного Тагена.

История с боевым вылетом пошла на пользу нашим невнятным отношениям. Теперь я знаю, что от диагноза «любовь» помогает шокотерапия: первая же встреча по приземлении заставила блондоса от меня откровенно шарахнуться. Сейчас он, правда, взял себя в руки и реагирует на моё соседство немного спокойнее, но затаённые вздохи в спину пока не летят. Моё истинное лицо потрясло бедняжку миротворца до глубины души. Я даже слышала, как Жозеф приложил его за это «фиялкой нежной», и, найдя смысл выражения, мысленно выразила одобрение. Наверное, с нынешней компанией Доктору должно быть очень весело. Будь бы я прежней изгнанницей в далеканиумной броне, я бы мучилась от подспудного желания присоединиться, несмотря на двух блондосов. В конце концов, изучала бы их поведение и оттачивала остроумие. Но сейчас — нет, увольте. Новая Парадигма мне верит, и я не хочу ей изменять даже в мыслях. Вполне достаточно испытания блондосским партизаном — надеюсь, когда я вернусь домой, его уже пустят на пищевые таблетки за ненадобностью.