— Не смей больше никого трогать, поняла? Это же убийство! Хладнокровное убийство! Так нельзя!!!

Сочетание событий подсказывает, что я не в себе и вообще, давно сижу в Изоляторе, а всё происходящее — глюки, потому что в реальности такого не бывает. Но, несмотря на факты и логику, я всё ещё сумасбродно воображаю себя послом, взявшим на себя обязанность остановить ненужное далекам сражение. А значит, хоть в этом должна проявить последовательность, воспользовавшись ситуацией. Выяснять, кто уцелел после столкновения и было ли оно вообще, буду потом, а пока — захватить эфир, открывая конференц-связь между всеми задействованными лицами. Поднять стекло шлема. Включить камеру и микрофон.

— «Протон» имеет слово для все, кто с Зедени. Ваш вопрос, как один корабль останавливает один флот, отвечен? — спрашиваю безэмоционально, чтобы создать максимальный контраст с перепуганно-гневным голоском блондоски, всё ещё пытающейся надрываться в эфире. Впрочем, она тоже слышит меня и наконец замолкает. — А теперь думайте, с кем хотеть говорить дальше — с женщина, которая вас сметает без жалость ради закон, или с женщина, которая пришла вас защищать, хотя вы имеете мысль уничтожить её планета, её семья, её жизнь. С женщина, которая ставит закон выше милосердие, или с женщина, для которая милосердие выше всё. Ваш выбор, он какой есть?

Я не сомневаюсь в ответе. Не считая первых залпов, реальный бой против зеденийских кораблей занял лишь несколько рэлов, а они потеряли уже столько единиц техники и личного состава. На нас же внешне — ни царапинки. Правда, неизвестно ещё, что с Бетой, но зеденийцы-то этого не знают. И какое же для двуногих гусениц унижение принять спасение от инопланетной самки! У них-то равноправия полов нет и никогда не было, и даже с женщинами других цивилизаций они не в состоянии разговаривать адекватно. Так что я чувствую себя отомщённой за разговор с их адмиралом, и получаю ещё больше морального удовлетворения от понимания, кому они обязаны спасением, и от толстой морды, появляющейся на экране.

— Мы отступаем, посол, — выдавливает адмирал. — Остановите ваше… оружие.

— Передайте своё правительство, пока кочевники имеют работу на Новый Давиус, они не пропустят никакой враг, срок работы неизвестен — может, это год, может, это сто лет. Эффект для внезапность тоже есть теперь бесполезен. Пусть соглашаются на переговоры, как народ тал просили. Вам хватает шесть часы для разгон прочь? — выжимаю улыбку пошире. Поскольку она у меня всегда неестественная, словно приклеенная, от неё сейчас будет необходимый эффект, мол, сами смоетесь, или наподдать?

Адмирал, явно проглотив что-то отчаянно непечатное, обрубает связь. Я прекрасно его понимаю, это проигрыш, проигрыш с треском, за который ему отдуваться по полной программе. Тем более что теперь Зедени будет вынуждена поднять лапки вверх и притвориться, что вылет флота был по инициативе военных, а не правительства, и вообще это импровизация без приказа. Иначе им такое устроят… А этот мордатый — как его зовут, так и не узнала, — точно пойдёт под трибунал, если только прямо сейчас себе луч в висок не пустит.

Талы наш разговор слышали, и, безмолвствуя, продолжают висеть на канале.

— «Протон» идёт на посадку, — теперь можно позволить себе говорить чуть более усталым голосом. — Я скоро буду приезжать, уважаемый господин президент, и слушать то, что ты хочешь говорить и даже делать. Но по-другому кочевники не могут. Дети жаль.

— Я понял, — после паузы отзывается рация. Больше Павердо ничего не добавляет.

Выключаю связь. Откидываюсь на спинку кресла. Смотрю на таймер.

Скарэл. С ума сойти, прошёл только скарэл с момента взлёта, если бортовой хронометр не врёт!

— Главная рубка, ответьте, — говорю в ВПС. Усталость продолжает формироваться и захватывать каждую клеточку тела. Никогда раньше такого не чувствовала. Бывало, что уматывалась, но не так. Это что-то психологическое, надавившее на плечи парой контейнеров с радием. — Главная рубка, вы слышите? Эдлин?

— Слышу, — очень тихо отзывается динамик. — Кажется, мы в порядке.

— Что последнее вы помните? — надо бы снова испугаться, может быть, даже запаниковать, но сил вдруг не осталось даже на это, только смертельная усталость. Пол-Империи за сигарету.

— Приборы засекли приближение ТАРДИС, потом вспышка. Потом я услышал твой голос, ты разговаривала с зеденийцем, — медленно перечисляет Эпс заплетающимся языком.

— Мы что, всё ещё живы? — это Йота.

— Представь себе, — здесь надо бы подпустить сарказму, только его не осталось. — Реакторная, ответьте. Кандо, ты жив?

— Согласно показаниям приборов, да. Двигатели тоже в норме.

— Как Верленд? — спрашивает Гамма заторможенным голосом. Подумала бы, что сонным, но знаю, что никто не спал.

— Не знаю. Как только очнулась, загнала ему весь инъектор, не выясняя подробностей. Мы пересеклись с ТАРДИС, но потом нас что-то разъединило. И если у меня не было галлюцинаций… То это мы обсудим не сейчас. Флот отступает. Надо садиться и ждать Зарлан. Я несу Верленда в медотсек, в стазис-капсулу.

— Понял, — соглашается Эпсилон. — Мы выждем, пока ты не закончишь, и пойдём на посадку. Снимаю блокировку с отсеков.

Тащу Бету. Здоровый, зараза, хоть и не очень тяжёлый. Неудобно нести на руках — просто ужас, но за транспортной платформой слишком долго бегать. Мы все какие-то варёные, нет ни капли удовлетворения от победы, и ещё грызёт червячок тревоги — что, если мы потеряли врача? Ему в момент столкновения сильно прилетело по мозгам. И могло произойти абсолютно что угодно — от временного срыва с катушек до необратимого шока. Пульс пока есть, Бета дышит, но как-то это не обнадёживает — ожившие линзы дают отнюдь не радостную картину. Окажу ему первую медицинскую, а потом пусть Дзета им занимается, у неё лучше получится.

Наконец, укладываю врача боком на госпитальную койку, на спину вроде бы нельзя. Не надо было вообще отсюда уходить, только кто же это знал скарэл назад. Теперь следует раздеть пациента, но это ужасно неудобно, пока я сама в скафандре, поэтому принимаюсь поскорее высвобождаться, ведь счёт идёт на рэлы.

— Эпсилон прислал меня на подмогу, я умею оказывать медицинскую помощь, — раздаётся за спиной смертельно усталый голос Йоты и вдруг прорезается чем-то более живым, вроде напряжённости. — Так, а это что такое?

Смотрю туда же, куда и он — на свою правую руку. Потом, на миг оторвавшись от стягивания скафандра, нерешительно её трогаю. М-да… Всё-таки галлюцинаций у меня не было, или, напротив, бред продолжается.

— Данные по устройству объекта отсутствуют, — отвечаю, с усилием отводя взгляд от свинцово-серого широкого кольца, плотно обхватившего запястье. Руки освободила, ноги повременят, займусь-ка лучше Бетой. — Точное назначение тоже неизвестно. Физические характеристики — отсутствие заметного веса, отсутствие тактильных ощущений, температура предположительно равняется температуре тела, — вновь постукиваю по браслету пальцами. — Оно не холодное, не горячее, не гладкое, не шершавое, оно просто есть. И мы его обследуем, когда застабилизируем состояние Верленда.

Йота слушает и параллельно возится у пульта управления. Надо бы полностью раздеть врача, сейчас одежда будет только мешать. Как мне не нравится и эта его смертельная бледность с тёмными кругами под глазами, и холодная влажность кожи, и обвалившееся давление, и слабость мышц, и почти неощутимое частое дыхание, и нитевидный пульс. Налицо все признаки тяжёлого клинического шока, даже несмотря на коктейль из инъектора.

— Следует поддержать кровообращение, — бормочет Йота, и я вдруг неведомо как понимаю, что он советуется через приват с Дзетой. Это хорошо, это грамотно.

Путаясь в собственном скафандре и одежде Беты, наконец его освобождаю. Надо ещё вытащить из глаз врача защитные линзы, но это уже самое простое. Пока уберу их в свой футляр, искать хозяйский слишком долго.

— Зрачки почти не реагируют на свет… Давай кислород, у него явно развивается кома на фоне гипоксии, — бросаю через плечо, вручную выдвигая защитный колпак на койке. Потому что замечаю, какого цвета у Беты стали кончики пальцев. Ярко выраженный цианоз — проклятье! И губы на глазах чернеют.