Император всё валит на гормоны. Бета, в сущности, на них же. Ладно, будем считать, что это официально принятая точка зрения, но вот в чём загвоздка: гормоны можно отредактировать медикаментозно, только это не отменяет эмоций. Да, они притупляются, но не исчезают. То есть, пока я была далеком и в поликарбиде, эмоции могли исчезнуть, достаточно было настроить фильтр так, чтобы он на каждый чих реагировал. А сейчас, выставив фильтру те же параметры и обложившись капсулами с лекарствами, я не могу добиться аналогичного результата. В чём дело? В чём нестыковка? Значит, не гормоны и не фильтр, а сам мозг, как я и заподозрила с самого начала? А из чего ещё, кроме гормонов, проистекает эмоция и что первичнее — они или…

Додумать не получается — в мозг стукает сообщение по патвебу, что текущая работа на неопределённое время отменяется, мне выделяют три скарэла для самоуспокоения, а потом Девятнадцатый и лаборатория ждут с нетерпением. Понятно, прототипы уже сообщили начальству про истерику — или Бета, или Эпсилон, или оба сразу. И буквально одновременно с информацией дверь отодвигается, и я сквозь чёлку вижу входящую Дельту с моим недоеденным обедом, педантично собранным обратно в миску.

— Есть за пределами зоны, отведённой для приёма пищи, запрещено, но я знаю, как ты любишь нарушать это правило, — говорит она, ставя посуду на пол в изголовье койки и усаживаясь на край. — Зеро, так нельзя. Надо покушать.

Как последняя фраза звучит… не по-нашему. И как это коррелирует со словами Императора о том, что мы больше не далеки. Отвратительно. Поэтому я снова утыкаюсь в изголовье и молчу.

— Зеро, ну пожалуйста, не убивайся так из-за этого тала, — тихо продолжает она. — Он низшее существо, примитивная форма жизни, ты же сама это понимаешь. Зачем ты его выделяешь? Это не поведение далека.

— Мне один очень мудрый далек сказал, что мы уже не далеки, — отвечаю. Наверное, голос звучит глухо, так как вылепляться из изголовья и показывать лицо я не хочу. — И поверь, это куда больший повод убиваться, чем какой-то белобрысый слизер, предавший свой собственный вид и заодно своё государство.

— Почему — не далеки? — тупит она в ответ.

— Потому что. Ладно бы только я была ненормальной, я вообще Мерзость. Но вы тоже не лучше, хотя были образцовыми.

— Ошибка. Мы были легко адаптирующимися, вся первая пятёрка. Образцовые далеки — это вторая пятёрка, начиная с Эпсилона. Самые ярко выраженные представители своих каст, идеально соответствующие нормам. Не знаю, кто как, а Эта — и впрямь десантура до последней молекулы.

— Откуда взяли, такой и есть, — бурчу в ответ, но равнодушие и гнев, поочерёдно сменявшие друг друга, всё-таки дают трещину, сквозь которую сочится что-то вроде слабой улыбки. Потому что Эта — действительно десантура до последней молекулы, и порой его поведение и тупёж над очевидными вещами выглядят очень забавными.

Чужая рука очень робко касается моих волос.

— Ты сказала на Зосме-9, что я — далек, несмотря на то, как сейчас выгляжу, и должна вести себя соответствующе. Мне вернуть тебе твои слова? — тихо говорит Дельта.

Замираю. Потом тяну руку к миске и вытаскиваю брикет.

— А ты поумнела по сравнению с тем, какой была в начале, — говорю. — Раньше тебе и в мозг бы не пришло бить меня моими же словами.

Сажусь и вцепляюсь зубами в пористую безвкусную мочалку. Есть по-прежнему не хочется, но я, варги-палки, пока ещё далек и должна выполнять все правила и инструкции, и неважно, кем меня считают окружающие. Даже если это сам Император.

— С кем поработаешь, от того и научишься, — слабо улыбается Дельта в ответ. — Я себя теперь вообще по-другому чувствую.

— А как это ощущается, кстати? — я выразительно гляжу на её живот.

Дельта вдруг неуловимо меняется, словно изнутри открываются какие-то замки и запоры — сперва расстёгиваются жёсткие складки в уголках рта и раздвигается лёгкий прищур век, потом расслабляются всегда напряжённые челюсти, щёки и лоб, а следом, подобно цепной реакции, опадают плечи, поднимается голова, слегка распрямляется спина, разжимаются кулаки. И мягкая улыбка проступает на губах, пока ладонь левой руки так же мягко ложится на тело, словно защищая эмбрион от моего любопытного взгляда.

— Это… странно, — отвечает техник, и я с удивлением понимаю, что слышу в её голосе интонации, которые могу определить только как «нежность» и «кроткость». У Дельты!.. — Работать, двигаться, есть, спать, и при этом знать, что внутри тебя, где-то в самой глубине, есть отдельная, совсем новая жизнь. Это так… — она пытается подобрать слово, — …ново. Там растёт кто-то, совсем другой, и мы с ним одно целое. И я теперь всё время не одна, словно... — она замолкает, явно подбирая слова, — …в общем, не одна.

Теперь я знаю, что такое — «посветлеть лицом». Никогда раньше не видела, любопытный опыт, и был бы ещё любопытнее, если бы я не говорила с далеком.

— Но ты и раньше была не одна, — непонимающе замечаю в ответ и тянусь за стаканом, а то жевать гадость, да ещё и всухомятку, совсем скверно.

Она устремляет взгляд куда-то в переборку, не прекращая улыбаться.

— Это не то. Ты не поймёшь.

— Где уж мне, — саркастически булькаю в стакан.

— Нет, ну правда, не поймёшь, — мотает Дельта головой. — Тебя даже от простого прикосновения коробит, даже от мысли о таком прикосновении. А тут — целая другая жизнь, в полном соприкосновении с тобой, в стопроцентной биологической связке. Я знаю, что ты имеешь в виду, что я и раньше была не одна. Но патвеб, общность памяти — это всё другое. Физически я была одинока. Совсем. В скорлупе. Я читала, когда-то на Скаро водились такие существа, лаллапаланги…

— Птицы. Это были певчие птицы, — не удерживаюсь и втыкаю я. В конце концов, она говорит про моё родное время.

— Я похожа на лаллапалангу, — заканчивает она, как стреляет. — Я вылупилась и хочу петь. На Зосме-9 у меня была арфа, но здесь — не так. Здесь не поймут. Вы не поймёте меня, хотя ты могла бы.

Брикет вдруг делается в десять раз преснее, а потом просто никаким — я перестаю его чувствовать во рту. А Дельта продолжает, всё так же неспешно и мягко:

— Знаешь, Зеро, ты считаешь меня сумасшедшей Мерзостью, заражённой человеческим фактором. Не притворяйся, я вижу и чувствую твоё отношение к нам с Гаммой — ведь волны мозга у нас по-прежнему резонируют. Но мы тоже видим, что происходит с вами всеми. Я так смело говорю, потому что знаю — меня всё равно не оставят в живых. Как только эксперимент будет завершён, меня спишут, — если бы она говорила об этом спокойно, я бы тоже прореагировала спокойно. Но она говорит об этом с такой кроткой улыбкой, внутренней улыбкой, отчего мне делается откровенно жутко. Она что, вот так легко сдалась? — Только, знаешь, вы тоже меняетесь, с той же скоростью, только в другие области. Вчера я видела, как Бета рисовал. Слюнявил палец и рисовал по переборке картину, которую всё равно никто не заметил. Никто даже не понял, чем он занимается — а я поняла. Не знаю, что с Гаммой, и с Альфой тоже, но они совершенно точно меняются. И ты изменилась.

— И что ты видишь во мне? — как голос-то сел, прямо тянет прокашляться. Но я даже протеиновый коктейль сейчас подтянуть ко рту не могу, настолько цепенею от слов самого простого серва.

— Дело в потребности. Тебя так клинит именно от этого. Раньше потребность сохранения вида диктовала нам ненависть к чужакам. Но эти тела… Они могут сохранять вид иначе, понимаешь? — она проводит ладонью по животу. — Когда встречаешь того, с кем хотелось бы отработать этот инстинкт, начинает просто клинить, как на зацикленной задаче. Конечно, то, что тебя повернуло на тале, было, кхм, внезапно. Но я согласна, у него неожиданно мощный интеллект. И потом, мы же теперь наполовину каледы, а талы и каледы до всех мутаций — подвиды одного вида. Вот тебя с ним и срезонировало по атавистической схеме. Хорошо, что ты удержалась от более близкого контакта.

— Подожди, ты хочешь сказать, что я… в него… — сил договорить нет, но почему так вспыхнуло лицо?