— Вы… Ты куда? — спросил Эдик.

— Я скоро приду. Сиди, — ответил он, поправляя на себе футболку.

Хлебников, он… В смысле, Костя…

— Стой! — тут не нужно быть гением, чтобы догадаться, куда и зачем Хлебников хочет уйти.

Эдик вскочил с дивана и схватил его за плечо:

— Стой, я тоже должен…

— Ты ничего не должен, — прошипел в ответ Хлебников.

— Я хочу, — настаивал Эдик.

— Тебе может не понравиться, — сказал Хлебников.

— Это ведь ты. Как ты можешь мне не понравиться, — Эдик прижал его к косяку двери и не давал выйти. — Костя…

— Нет, — Хлебников закрыл глаза. — Эдик, не нужно себя заставлять, если ты не уверен…

— Я уверен, — ответил он, поглаживая плечи Хлебникова. Плечи, грудь, оглаживая широко растопыренными пальцами рёбра…

Эдик прижался губами к губам Хлебникова. Тот ответил на поцелуй с жаром и жадностью. И даже дал вернуть себя обратно на диван. Эдик сел так же, боком, как недавно сидел сам Хлебников. Протянул руку и погладил его сквозь ткань брюк. Ах, чёрт, у него руки дрожали. Эдик закусил губу, стараясь не показывать, что нервничает.

— Эдик, стой. Дальше не надо, — приказал Хлебников.

Как будто его кто-то послушает. Эдик снова поцеловал его, затыкая рот своим языком. Дальше он захотел расстегнуть Хлебникову брюки и наткнулся на его пальцы. Они вдвоём справились с застёжкой, хотя Эдик больше мешал, чем помогал. Правда, наблюдая, какими лихорадочными и резкими стали движения Хлебникова, Эдик мог решительно сказать, что ему наплевать на всё на свете, и на собственную неуклюжесть тоже. Чужой член буквально обжёг ладонь. Слишком нежный. Слишком откровенный, обнажённый — блин, разумеется, обнажённый, какой же ещё. Снова у Эдика все мысли в кучу смешались. В общем, Хлебников мог говорить и делать всё, что угодно, как угодно шутить и издеваться над ним, но его тело говорило само за себя. Это потому, что я ему нравлюсь, — подумал Эдик, не прекращая поцелуй.

Целоваться Эдику нравилось. В поцелуях тоже была своя правда, поцелуем не соврёшь. Но вот Хлебников прикусил его губу. Эдик куснул в ответ, оторвался, глянул в пьяные глаза и выдохнул ему в лицо:

— Костя.

Хлебников схватил его за руку и прижал к своему члену. Кажется, что-то попытался сказать, но вместо этого снова потянулся за поцелуем. Эдик сжал пальцы. Осторожно провёл вверх-вниз. Хлебников обхватил его руку своею и заставил сжать сильнее, задавая быстрый рваный ритм движений. Эдик скосил глаза и увидел, что у Хлебникова дрожат колени. Костя, — да, Костя, — ткнулся лбом ему в шею и хрипло дышал. Они вдвоём двигали руками, подводя Хлебникова к разрядке. Потом ладони Эдика сделалось влажно. Он замер. Хлебников сидел, тяжело дыша, глаза его были закрыты.

— Спасибо, — пробормотал он чуть погодя.

Эдику сделалось так… И хорошо, и тесно, и мало. Он несмело улыбнулся.

Ему захотелось обниматься и ещё поцелуев. И вообще, вот бы им сейчас вдвоём лежать на кровати, не дёргаться от звонка в дверь клиники, просто лежать и быть вместе. И тогда можно было бы зайти дальше…

— Дальше — это куда? — уточнил голос Хлебникова над ухом.

— Я что, говорю вслух? — спросил Эдик.

— Полезное качество. Я так узнаю о тебе много нового, — ответил ему Хлебников. — Так что там про дальше?

— Я ва… тебя хочу, — вовремя поправился и признался Эдик. — И…

— И? — насторожившись повторил Хлебников.

— Дело в том, что я уже давно понял… — ему катастрофически не хватало слов. Эдик запнулся, но внимательный взгляд Хлебникова побуждал его говорить.

— Вот когда вы заболели. Вы мне тогда ещё снились, и я понял… Или нет, не тогда, а наверное, ещё раньше… Вот прямо осенью, знаете? Когда мы с Яшкой узнали, что вы у нас будете вести занятия… Я… В вас…

Хлебников расплылся в улыбке.

— Ты продолжай, говори, я же слушаю.

— Ну… В общем…

Вот сволочь, да он над ним издевается что ли? А ведь это глупо сейчас прозвучит. И зачем вообще Эдик решил признаваться? Он стиснул зубы и мотнул головой. Нет, теперь он будет молчать, как студент-двоечник на экзамене перед преподавателем.

— Ладно, я понял, — сказал вдруг Хлебников. Он прижал губы к Эдикову уху и шепнул: — Я тебя тоже.

Вот как можно в одну секунду злиться на человека, а в следующую — лопаться от счастья из-за него же? Сердце у Эдика пропустило удар. Тоже радовалось. Губы сами собой растянулись в улыбку.

И вдруг дверь на кухню распахнулась. На пороге стоял Широков.

Эдик отшатнулся от Хлебникова. Тот выпрямился.

***

— Что здесь происходит? — проговорил Широков медленно. В руках он перебирал связку ключей.

— Ничего не происходит, Миша. Видишь, посетителей нету. Сидим, чай пьём, — Хлебников кивнул на кружки с остывшим чаем. — Тебе, может, тоже заварить?

Широков шагнул внутрь. В его чёрных волосах, по обыкновению собранных в хвост, сверкали капли воды. Костюм был расстёгнут, рубашка и галстук тоже намокли от дождя. Эдик осторожно отодвинулся от Хлебникова. Пожалуйста, пусть со стороны покажется, будто они просто близко сидели, и всё! Испортить карьеру Хлебникову скандалом о связи со студентом? Да Эдик был бы последней сволочью, если бы посмел такое допустить. Впрочем, Широков ведь друг Константина Николаевича. Так, может быть…

— Не хочу я чаю, — сказал тем временем Широков и скользнул остекленевшим взглядом по кухне.

И тут Эдик понял, что он пьян. Просто мертвецки пьян, и как ещё на ногах-то стоит?

По-видимому, Хлебников его состояние тоже заметил.

— Миша, ты как сюда добрался?

— На машине, как ещё, — с готовностью ответил Широков.

— Присядете? — спросил Эдик и, не ожидая согласия, обогнул стол и выдвинул Широкову табурет.

— Кость… — позвал Широков, тяжело усаживаясь на табурет. — Она мне отказала.

— Кто, Марина?

— Ну а кто ещё? Мне больше никто не нужен… — Широков говорил и даже не смотрел в сторону Эдика, будто его тут и не было.

— Что сказала?

— «Останемся друзьями». А я тут как дурак… И клинику… И оборудование в ваш институт… Уж лучше бы молчал.

— Ты и так уже сколько лет молчал, Миш.

Широков кивнул. Потом внезапно обернулся к Эдику.

— Сходи в мой кабинет. Там в шкафу коньяк…

— Миша, может не стоит?

— …коньяк, — повторил с нажимом Широков. — Принеси.

Эдик нахмурился и переглянулся с Хлебниковым. Тот коротко кивнул.

Ключи Эдик взял у стойки администратора. Отпер дверь в директорский кабинет, нашёл коньяк. «Ной» семилетней выдержки. Вздохнул. Коньяк был хороший, они с Яшкой пробовали. Таким бы не напиваться, а для удовольствия смаковать…

Когда он вошёл на кухню, Широков продолжал рассказывать, а Костя слушал и похлопывал его по плечу.

— Выпьешь? — спросил Широков, увидев бутылку.

— Миш, не могу, посетители придут, — начал отнекиваться Хлебников.

— Тогда ты, — Широков посмотрел на Эдика.

— Н-но… — Эдик представил, что сейчас вот начнут приходить с животными, а Хлебников один. Эдик пьяный, ничего не соображающий… — Я тоже не могу, — промямлил он.

У Хлебникова зазвонил телефон.

— Это Марина, — сказал он.

Широков замер.

— Я отвечу, — предупредил Хлебников и нажал на кнопку.

Широков уже сидел, не обращая внимание на Эдика и бутылку. Прислушивался.

— Да, у нас, — сказал вдруг Хлебников Марине.

Из трубки донеслись рыдания. Потом — слова. Громко так, будто Марина кричала от отчаяния.

— …а я кто? Лаборантка вшивая, я ему и в подмётки не гожусь, Кость… Он ведь теперь такой…

— Марина, он тебе нравится? — спросил Хлебников, легко перекрывая поток причитаний.

— Не знаю. Наверное. Но если бы я согласилась, все бы думали, что я с ним из-за де-енег… — Марина снова зарыдала. Хлебников поморщился и отодвинул трубку от уха. — Миша хороший, а я его обидела-а, — продолжала рыдать та.

Широков сидел, замерев, будто истукан. Даже взгляд был остекленевший, очень похоже.

— Марина, так нельзя с людьми поступать, — сказал Хлебников. — Ну что ты как маленькая. Сейчас Миша в клинике переночует, а с утра к тебе поедет, и вы ещё раз поговорите. Хорошо? — Хлебников прошёлся взад-вперёд по кухне, слушая ответ Марины. — Нет, ты это ему сама скажешь, я передавать ничего не буду. Ну всё, поняла? Да. Хорошо. Всё, до встречи, — он нажал отбой и повернулся к Широкову.