— Ну а дальше что?

— А дальше, Хинов, из всего этого выходит, что я гей, — припечатал Яшка.

Эдик схватил ополовиненную бутылку и разлил ещё текилы по стопкам. Лишь бы руки чем-нибудь занять, лишь бы промолчать…

— Тебе-то самому как? Не противно с геем за одним столом сидеть? — спросил Яшка.

У него покраснело лицо, и он не смотрел Эдику в глаза. И что на это ответить? «Успокойся, я, по ходу дела, такой же»? Или «не парься, с кем не бывает»?

— Всё нормально, Яш, — неловко пробормотал Эдик. О себе ему стыдно было говорить-признаваться, но друга-то надо было поддержать. — Никогда не знаешь, кто тебе понравится. Если бы мы могли выбирать…

— Да не нравится он мне! — крикнул вдруг Фадеев. — Я его ненавижу! Урода такого!

— А я думал, вы помирились, — сказал Эдик. — Вы же даже разговаривали тогда, на празднике… Ну помнишь, ты с гитарой приехал и играл… Я ещё гадал, откуда ты там взялся, кто пригласил.

— Гитара там уже была. Это Сакаков меня вызвонил. Извинялся. Мол, что за языком не следил. Что дурак. Яша, приезжай. Надо поговорить… Так ты значит нормально к геям, да? — спросил вдруг Яшка снова.

— Блин. Да ты такой же гей, как и я, — ответил Эдик, усмехаясь. Ну, если честно, он уже пьян был. Не сильно, но достаточно.

Яшка засмеялся.

— Так что у вас с ним дальше? — направил Эдик беседу в прежнее русло. А сам с тоской подумал о Хлебникове. Вот бы сейчас оказаться с ним… Чем бы они были заняты вместе? Текила категорически настраивала его на лирический лад.

— Дальше… Нет никакого дальше, — Фадеев пожал плечами. — Семестр закончился, всё. Пока, профессор Сакаков, до осени.

— Что, правда? — Эдик аж глаза вытаращил. Он сам, когда понял, что у него с Константином Николаевичем такое, он же не смог его оставить.

— Нет. На самом деле, нет. Встретил я его тут недавно. С парнями со склада и с Окамовым пошли в ночной клуб оторваться, — Яшка погрустнел. — И я его там встретил. Он с двумя близняшками тусовался.

— Ну и… козёл, — не выдержал Эдик.

Фадеев пожал плечами.

— Вообще мы ж друг другу никаких обещаний не давали. Просто помирились, и всё… Но тут меня такая злость взяла…

— И что? — Эдик аж дыхание затаил. Неужто снова мордобой? А он и не представлял, что его приятель с папашей-певцом и консерваторией в перспективе так любит кулаки чесать.

Но Яшка расплылся в дико дурацкой улыбке.

— И мы с ним танцевали.

— Танцевали? — Эдик повторил эхом.

— Ага. Он танцует так… И ещё у него был мотоцикл. Я с парнями распрощался, и мы поехали в другой клуб, потом в следующий…

— Ну? — поторопил его Эдик.

Яшка покатал по столу пустую рюмку.

— А теперь прошло уже две недели, и он не звонит.

— Позвони ему сам, — посоветовал Эдик.

— Да что я ему скажу?

— Всё что есть, то и скажешь.

— «Профессор, я на вас ещё в сентябре запал» — так что ли?

— Ну примерно. Выясни, может ли он с тобой встретиться. И вообще.

— И вообще, — повторил Яшка задумчиво. А потом начал хлопать себя по карманам. — Ты не видел мой телефон?

— Да вон лежит, — кивнул Эдик на койку Фадеева.

— Щас я ему и позвоню, — сказал Яшка, поднимаясь из-за стола и покачиваясь. — Щас и поговорим…

— Чо, прямо сейчас? — спросил Эдик. Время приближалось к полуночи.

— Ага, — и Яшка, подхватив трубку, завозился с замком от входной двери, а после решительно вывалился из комнаты.

Эдик подумал, а не позвонить ли ему на такой волне Хлебникову? Потом решил, что нет, не надо. Они вчера отдежурили сутки. Константину Николаевичу нужно было дать отдохнуть. Пусть лучше выспится.

Яшка вернулся минут через десять, весь нервный, и руки у него тряслись.

— Ты чего? — спросил Эдик, когда Фадеев случайно уронил свой телефон на пол.

— Он сказал, что сейчас приедет. Чтобы я… Он сказал, чтобы я собрался.

— Приедет? Транспорт уже не ходит.

— У него же мотоцикл, — тупо моргая и осматривая комнату, пояснил Яшка. — А что мне надо собирать?

— Для начала обувь надень, горе-любовник, — Эдик прыснул.

Потом они шутливо препирались минут пятнадцать, потом ещё выпили. Яшка смеялся, как умалишённый, а потом зазвонила его трубка — Эдик узнал «Арию» Кипелова.

Приехал, — понял он. Яшка глядел на Эдика сумасшедшими глазами и слушал то, что говорил ему в трубку Сакаков.

— Давай, ни пуха, — шёпотом напутствовал Фадеева Эдик и выпихнул его из комнаты в коридор, довёл до лифта и вызвал кабину.

Фадеев остался в коридоре, а Эдик отправился к себе… Честно говоря, на душе у него было радостно, — хоть и не за себя, а всё же. Радостно, и всё тут.

***

— Так как меня зовут? — спросил Хлебников и посмотрел на Эдика со своей фирменной язвительной «вас-всех-отчислят» усмешкой.

— Константин… — выдал Эдик, запинаясь от волнения. Потом отвернулся и поправился: — Костя.

Чёрт, он чувствовал себя просто тупицей. А Хлебников смотрел на него и забавлялся. Конечно, ему-то весело…

Приём в клинике был закончен. На улице стемнело, полил дождь.

— Не думаю, что в такую погоду кто-нибудь к нам поедет, — сказал Хлебников, закрывая дверь. И потом: — Пойдём на кухню, ещё спать рано. Выпьем чаю.

К чести Хлебникова стоит сказать, что чай он всё-таки заварил. И тот сейчас стыл на столе, чернея краской, заваркой или что там насыпают в эти чайные пакетики…

Эдик сидел на диване расхристанный, тяжело дышащий, Хлебников целовал его и самым нахальным образом гладил практически везде, а ещё попутно допрашивал про своё имя. У Эдика уже в голове всё смешалось, но как знать, может, такого эффекта Хлебников от своих ласк и добивался? Чтобы он, Эдик, совсем от него мозгами поплыл?

Пуговицы на рубашке расстегнулись как-то без Эдикова участия, а майку ему Хлебников задрал чуть ли не до подбородка. А потом наклонился и начал целовать сперва его грудные мышцы, потом соски, и это было щекотно и приятно, а потом пальцами прошёлся по животу, вниз. Эдик закрывал глаза, но Хлебников тут же останавливался и спрашивал «так как меня зовут?» и смеялся. Он точно над ним смеялся. Вот так же, со смеющимся взглядом, он вдруг спросил Эдика:

— Тебе нравится?

Эдик кивнул, у него слов не хватало, чтобы говорить. Нравится, конечно. Как такое может не нравиться?

Тогда Хлебников расстегнул пуговицу на его джинсах. И молнию. И погладил его рукой через трусы. А потом снова спросил:

— Мне продолжать?

Эдик сжал кулаки и сказал «ага». И потом «пожалуйста». Хотя, быть может, он это просто подумал, потому что Хлебников уже ничего не отвечал, он наклонился над ним, отогнул ткань Эдиковых трусов и взял его в рот. Кажется. Во всяком случае Эдик такого раньше никогда не испытывал, ему это не с чем было сравнивать. Это было совсем не так, когда ты сам себе дрочишь. Хлебников как будто почти и не касался его вовсе, но Эдик ощущал горячее тепло, тесноту и скольжение, и… Это он сам застонал? Да ещё так отчаянно. Чёрт, как девчонка. И Хлебников посмотрел на него так внимательно, словно сожрать глазами хотел, а потом снова наклонился. Зачем-то взял его за руку и заставил положить её ему на затылок. Эдик тут же вцепился в его волосы, потом разжал пальцы. Осторожно погладил по виску, за ухом, прошёлся по кромке волос сзади на шее. Хлебников склонил голову ещё ниже, и Эдик не выдержал. Его бёдра непроизвольно сократились навстречу движениям Хлебникова. Чёрт, он же так кончит, нужно предупредить…

— Константин Николаевич, — пролепетал Эдик одними губами, почти без голоса. — Я сейчас…

— Имя! — сверкнул глазами Хлебников, снова наклоняясь вниз и вбирая его в себя.

— Костя… Костя! — выкрикнул Эдик из последних сил.

***

Хлебников поднял голову, улыбаясь и облизывая краешек губ. Похабная у него сейчас была улыбка. Сытая, довольная.

— Ты красивый, — сказал он Эдику.

Эдик нашёл его руку и сжал. Хотелось просто сидеть вместе и ничего не делать. Даже чаю не хотелось, к тому же он, наверное, поостыл, а Эдик любил горячий… Хлебников потянулся, легко поцеловал его в щёку и встал.