— Константин Николаевич, — пробормотал Эдик, когда понял, что Хлебников застыл.

— Отпусти и дай мне закончить, — раздался неуверенный голос Хлебникова.

Неуверенный!

— Сейчас, — пообещал Эдик, замирая.

Рука Хлебникова коснулась его шеи, это было щекотно и приятно. Эдик издал короткий звук, почти мурлыканье.

— Если заляпаешь меня кровью, заставлю отстирывать, — попытался пошутить Хлебников.

— Константин Николаевич, — повторил Эдик. Плевать на клинику и запись, плевать на всех, они сейчас так близко, что отпустить и разъединиться — никакой возможности. — Константин Николаевич…

— Блин. Хватит меня наедине по имени-отчеству звать, а то я себя педофилом чувствую, — сказал вдруг Хлебников, и Эдик вздёрнул голову вверх, посмотреть ему в глаза.

Хлебников был каким-то взъерошенным и взволнованным.

— А… — Эдик чуть не ляпнул, как тогда звать. По имени же, идиот!

— Дай закончу, — тем временем сказал Хлебников. Он потянул шёлковую нить и наклонился ближе, чтобы подрезать концы, потом нажал пальцем на кожу рядом, словно хотел разгладить шов. Ранка заныла, и Эдик непроизвольно зажмурился.

— Сейчас пластырем заклеим, чтобы народ не пугать, — добавил Хлебников. — И в следующий раз будь аккуратней, не подставляй лицо.

Эдик, всё так же зажмурившись, пробормотал:

— А поцеловать?

Хлебников застыл с пластырем и ножницами в руках. Потом наклонился и правда поцеловал — куда-то то ли в висок, то ли в ухо.

— Доволен?

— М-м… Нет.

— Остальное вечером, — пообещал Хлебников и добавил: — Если будешь себя хорошо вести.

Вечером они наверняка не зайдут далеко, несколько поцелуев, объятия, и после Хлебников погонит его ухаживать за животными в стационаре, но и то было бы хорошо — хоть пять минут без суеты рядом с Хлебниковым.

Эдик посмотрел на него и увидел улыбку, светлую радужку глаз, тёплые морщинки вокруг рта и загар, слегка тронувший кожу. Хлебников вернулся в город загоревшим, а его волосы, кажется, побелели на летнем солнце ещё сильнее.

— Не хочу вас никуда отпускать, — пробормотал Эдик.

С минуту Хлебников ещё оставался с ним, но потом мягко отстранился, и Эдик разжал пальцы, выпуская его халат из рук.

Константин Николаевич был прав, нужно работать.

Чёрт, и надо начинать звать его по имени. Эдика продёрнуло сладкой дрожью, когда он это представил. В смысле, вот Хлебников его целует, а Эдик его называет… Как? Константин? Хм.

Он заставил себя мысленно произнести «Костя». Зовёт же так Хлебникова Марина. И он может, наверное. Только без этих вот Марининых интонаций, а то она так букву «о» тянет, что получается что-то детско-капризное. Так Хлебников точно будет чувствовать себя педофилом и дальше.

Блин, так это он на разницу в возрасте намекнул, наверное! Эдик, когда это понял, так и встал посреди коридора, до смотровой не дошёл. Так он что же, значит, недоволен, что Эдику мало лет? Может, вообще не хочет с ним из-за этого общаться? Да нет же, не говорил Константин Николаевич такого. И не по имени-отчеству, а «Костя».

Эдика протянуло по позвоночнику сладкой волной. Он не сможет звать Хлебникова по имени. Но он должен. Наедине — всё можно.

Кошку отловили и замотали в плед, который принесла Полина с кухни. Эдик собственноручно и с большим удовольствием вколол злющей животине наркоз. Хозяйка мейн-куна как только не извинялась. И «простите бога-ради», и «давайте я штраф заплачу», и «домой приедем, убью заразу», Эдик уже не знал, куда глаза девать, так ему сделалось неудобно. Кошка ведь, в принципе, и не виновата была из-за того, что перенервничала. Её агрессия была актом самозащиты, и он бы попытался всё это объяснять, если бы ему дали хоть слово вставить.

— Дама, успокойтесь, — перебил хозяйку Хлебников. Он взял её за руку и пристально посмотрел в глаза. — В нашей работе всякое случается. И Эдуард Андреевич не в обиде.

Эдик вспыхнул. Откуда Хлебников узнал его отчество? И запомнил — это приятно… Но почему он так ехидно усмехается?

Эдик посмотрел на Хлебникова, прищурив глаза. Нет, не помогало. Эту язвительную усмешку можно было убрать только одним способом, и сейчас, пока они ещё не остались наедине, этот способ был бесполезен.

***

Яшка всю неделю ходил сам не свой, а к выходным раскололся. Эдик предпринял целую комбинацию: купил дорогого бухла, хлеба и зелени, а колбасы попросил самого Яшку со склада взять. В конце-концов, он так и не проставлялся с первой зарплаты, так что надо.

После третьей рюмки текилы Яшка разговорился. Что, мол, на складе всё хорошо, но душа его чего-то другого просит. А чего именно? — спросил Эдик. Яшка пожал плечами, мол, кто ж её, эту душу, знает.

— Обидно мне, — сказал Фадеев после четвёртой рюмки. — В смысле, за тебя я рад, сам понимаешь. Но вообще за некоторых людей обидно. Вот как так можно жить, а?

И опять замолчал. Эдик с досады хрупнул огурцом, подумав, что рюмки слишком маленькие. Если после каждого тоста Яшка будет тянуть по одному предложению, то к утру он, наверное, как раз узнает, что с Яшкой приключилось.

— Ты-то как? Нашёл себе что ли кого-то? — спросил вдруг Фадеев. — Постоянно пропадаешь, ночевать через раз приходишь… Совсем не видимся.

— Так я это… В клинике. Дежурства там. Мы с Константином Николаевичем сутки через…

— Это ты с Хлебниковым всё? — перебил его Яшка.

— Ну, да, — ответил Эдик, а про себя добавил «с Костей».

— Воспитает из тебя ветеринара, точно говорю, — Яшка зафыркал, засмеялся.

— Ну а ты-то? Не надумал ничего по поводу учёбы? — брякнул Эдик, уже после спохватившись, что, наверное, не надо было так явно-то выспрашивать. А ну как Яшка не захочет говорить…

Оказалось наоборот. Тут Яшку и прорвало.

— Понимаешь… — сказал он. И вывалил на Эдика столько личного…

С Сакаковым они сразу друг друга заметили. Яшка видел в нём гулящего кобеля, который ни одной юбки не пропустит, и ему становилось завидно оттого, что девушки тащатся от профессора, а на сокурсника-Фадеева внимания не обращают. Сакаков тоже его заметил — точнее, его прогулы. И вцепился в нерадивого студента, как клещ. Вынь да положь ему конспекты пропущенных лекций. Конспекты с занятий. Да почему на коллоквиуме не были, Фадеев? Да почему курсовую так поздно сдаём? Зачёт не поставлю, будет недопуск к экзамену. Обложил его Сакаков со всех сторон, запрессовал знатно. А потом почему-то — Яшка так и сказал, «почему-то» — начал приглашать к себе на дополнительные занятия. И тетрадь дал, откуда лекции списать. И… В общем, Яшка не сразу понял, что Сакаков к нему подкатывает.

Эдик поперхнулся. С одной стороны, история Фадеева очень напоминала ему его собственную историю отношений с Хлебниковым. С другой, было несколько отличий.

— Прямо так и подкатывал? — спросил он, прокашлявшись.

— Ну не совсем, — Яшка засопел. — Мы с тобой тогда как раз про клинику разговаривали, что, мол, вот бы и мне ассистентом пойти… И тут у нас с Сакаковым буквально на следующий день разговор такой… Что, мол, я бы тебя взял в клинику помощником, если бы ты был девицей — никто бы вопросов не задавал, и все бы поняли, что мы вместе… Пургу, в общем, такую начал гнать. А я, понимаешь, реально понял, что если бы я был бабой, то всё со мной стало бы ясно и понятно. И ревность эта с первых дней курса… И то, что я его потом видеть не мог, занятия специально пропускал…

— Погоди, ты же просто опаздывал, — сказал Эдик. — Из-за того, что по ночам работать приходилось…

Фадеев скосил на него взгляд. Эдик заткнулся.

— Короче, я его спросил — и что теперь с того, что я не баба? Он не ответил. А я же вижу, его всего просто выворачивает от меня… — Яшка сжал пальцы в кулак. — И я ему тогда врезал.

— Бля…

— Да.

Эдик и не думал, что желание помочь другу выльется в мордобой с профессором. Но Сакаков-то. Сам хорош.

— Но он на тебя не донёс… А ведь могли вплоть до отчисления, — заметил Эдик резонно.

— Могли, — согласился Яшка с тоской в голосе.