И тут — пожалуйста. Сны. И слова Яшки о том, что он ему нравится.
— Может, он мне не нравится, а так просто…
— Не, братуха, никаких «просто», — пробормотал засыпающий Яшка из-под одеяла. — Ты теперь гей, и я тебя придушу ночью подушкой, чтобы ты меня не заразил своей гомосятиной… — он зевнул протяжно и оглушающе. — Свет погаси только… — и захрапел.
Эдик стукнул ногой по выключателю и остался лежать, пялясь в потемневший потолок. Вот значит, как будут думать окружающие, если он скажет? Гомосятиной всё это обзовут. Тьфу, слово-то какое… Его мысли и чувства к Константину Николаевичу… Даже смешно. Да и нет там никаких особых чувств. И думает он про него не часто. Но почему тогда Хлебников ему снится? Хотя сны-то — смешно сказать. Они там просто разговаривают. Хлебников ему что-то объясняет, что-то показывает. Или фармакологию, или, быть может, теорию по хирургии. Иногда они вместе чай пьют, и во сне Эдик, не таясь, разглядывает его волосы и руки, и Хлебников в рубашке и брюках, без рабочего халата, сидит за обеденным столом в клинике, кругом свет, как летом. И они разговаривают, разговаривают… Потом Хлебников берёт его за руку, их пальцы переплетаются, крепкие, сильные, и взгляд бирюзовых глаз прожигает в нём, в Эдике, чёрную дыру…
Эдик проснулся с одеялом, зажатым в кулаке. Пальцы свело судорогой, пришлось разжимать их по одному. Ух, блин. Яшке нужно язык оторвать за эти его слова о гомосятине. Как говорится, не было проблемы — нате, получите. Теперь Эдик будет об этом думать и гадать, а правда ли он гей или нет.
Ужасно. Наверняка всё дело просто в весне. Солнце, гормоны…
***
Наступил май, и практически летняя жара опустилась на город буквально за какие-то пару недель праздников. Эдик наконец вычислил, о чём разговаривал Хлебников с Широковым. О том, чтобы на лето уехать в деревню. Нет, самого разговора он не слышал, но всё одно к одному подходило. Проблемы с жильём — раз. Большой трёхмесячный отпуск в универе — два. Да ещё как-то раз Хлебников обмолвился, что не мешало бы ему съездить за город. Эдик понял, что стоит только Хлебникову уехать, как обратно его уже можно будет не ждать. Уедет и не вернётся.
Поговорить бы об этом не мешало. С самим Хлебниковым. Но Эдик всё никак не мог выбрать нужное время. То настроение у Константина Николаевича плохое, то пациенты валом идут один за другим, то Эдик устал и вымотался так, что двух слов внятных связать не может… В общем, дооткладывался он этого разговора аж до самого праздника.
***
Как доехать до дачи Широкова, Эдику подробно объяснила Полина. Написала на бумажке номер автобуса и маршрутки, название садоводства, номер улицы и участка. Вот только на бесплатный автобус Эдик проспал, а на маршрутке проехал нужную остановку, пришлось выходить и пару километров возвращаться пешком. Пока он нашёл нужный съезд с шоссе, на небе сгустились тучи и началась гроза. Может быть даже это была первая гроза за год, но ей Эдик был совсем не рад. Одно было хорошо — пролило дождём и закончилось. Вот правда за эти двадцать минут непрекращающегося дождя Эдик успел вымокнуть до последней нитки.
Садоводством это место можно было назвать лишь с большой натяжкой. Кругом высоченные заборы с камерами по периметру, многоэтажные особняки, помпезно украшенные башенками и балкончиками, асфальтированные дорожки — и правда, чем не улицы. Дом Широкова Эдик нашёл довольно легко, позвонил в звонок и дождался, когда в железных воротах, наглухо закрывавших подъездную дорожку, запиликает и откроется небольшая дверца. Ну… Что сказать. Красиво тут было. Дом почти не уступал соседским. Трёхэтажный, с гаражом явно не на одну машину. Крыша покрыта коричневой черепицей, стены — белые, сливы водосточных труб украшены готическими финтифлюшками. Кругом газон, вдалеке какие-то плодовые деревья и кусты, а ещё прудик с мостиком виднеются. В деревьях спряталась крыша ещё одного дома, гораздо ниже и меньше. Похоже, баня. Эдик хмыкнул. Ему бы сейчас согреться не помешало, что верно, то верно. Хоть и тепло по-летнему, а воздух за городом ещё не до конца прогрелся, и ветер сейчас холодил сквозь промокшую одежду.
На крыльцо вышел сам Широков, а с ним — Марина и Константин Николаевич со словами:
— Эдик, ну где ты был?
Он поздоровался и извинился за опоздание. Марина при виде него рассмеялась. Из-за дверей высунулась Карина, щёлкнула Эдика на фотоаппарат и была такова.
— Чёрт, — сказал он.
Судя по всему, после этой вечеринки смело можно было ожидать второго выпуска стенгазеты с ещё более компрометирующими фотографиями.
— Я поговорю с ней, — пообещал Хлебников. — А ты заходи, чего на пороге стоишь? Миш, у тебя будет, во что парню переодеться? Ты уж извини…
— Извините, — добавил Эдик неловко.
Эх, если бы не желание поговорить с Константином Николаевичем, ноги бы его здесь не было. Не его это место. Здесь всё слишком было… Другим. Непривычным.
— Входи, — Широков посторонился, распахивая дверь шире. — Обувь можешь переодеть вот эту.
Эдик кивнул и скинул свои мокрые кроссовки прямо перед входом — всё равно на такое богатство никто не позарится, — и надел выданные Широковым спортивные туфли. Наконец-то ногам стало сухо! После этого он прошёл дальше в холл.
Народу внутри оказалось битком. И какие-то незнакомые люди, и врачи из клиники — те самые Саша, Аня и Катерина… В углу, заняв самое удобное на вид кресло, сидел Сакаков. Сидел и разговаривал по сотовому. Полина стояла возле огромной пуншницы и всем желающим разливала по стаканам что-то светло-розовое и, наверное, очень сладкое. С удивлением Эдик узнал среди гостей нескольких преподавателей из института и даже парочку студентов.
— Пойдём, — позвал его Широков и направился к деревянной лестнице, ведущей на второй этаж.
Эдик двинулся за ним, пройдя мимо окон, выходящих на задний двор. С удивлением разглядел бассейн в обрамлении невысоких кустов. Пожалел, что не взял с собой плавок. Впрочем, наверное, вода всё равно холодная…
— Ты идёшь? — окликнул его Широков, Эдик извинился и поспешил следом.
Широков привёл его в комнату и распахнул шкаф. Шкаф битком был набит костюмами.
— Тебе должно подойти, — сказал Широков и, перебрав пару вешалок, вытащил один из костюмов и отдал Эдику. — Держи, вот почти твой размер.
Откуда? Откуда у него столько одежды, да ещё и разного размера? Костюм был чистый, пах шкафом, но явно уже был ношеным. Может, здесь просто старые вещи?
Эдик решил не заморачиваться и просто переодеться.
— Сушилка в кухне, можешь там свои вещи развесить, — посоветовал Широков, прежде чем выйти. Эдик еле успел крикнуть ему вслед спасибо. Когда дверь закрылась, он начал переодеваться.
В зеркале он себе жутко понравился. Такой весь из себя официальный, строгий, импозантный, наподобие самого Широкова, вот только отсутствие галстука создавало ощущение некоторого беспорядка и хаоса в его образе. Вот и хорошо. Он вовсе не собирался становиться мини-копией босса. Подавив желание подвернуть рукава и штанины, — отдых же! — Эдик в последний раз критично оглядел себя в зеркале, подхватил с пола свои джинсы с рубашкой и отправился искать кухню.
— Ух ты! — остановил его возглас на середине лестницы.
Снизу на него смотрел Хлебников. Да что там. На него много кто смотрел. Марина Капитоновна — точно, а ещё — Полина, Карина (снова вспышка фотоаппарата — на этот раз Эдик моргнул и понадеялся, что испортил фотографию)… Он стиснул свои джинсы и осторожно улыбнулся. Хлебников не должен был на него смотреть «так». Это сбивало с толку. И заставляло чувствовать свою неуклюжесть, будто он какой-то телёнок. Эдик запомнил их с летней практики — ноги длинные, заплетаются, шея голову ещё не держит, идут к любому, кто поманит… В общем, он сейчас себя точно так же ощущал, как те телята. Поманил бы его Хлебников за собой — пошёл бы.
Наконец кухня была найдена, мокрая одежда развешена. На кухне ещё нашлись бутерброды и несколько бадей с маринованным мясом для шашлыка. Эдик скинул пиджак и бросился помогать Полине нанизывать мясо на шампуры.
