«Не ворчит сверчок за печкой…» Не ворчит сверчок за печкой, Не скулит во сне собака. А на кухне пахнет гречкой Даже скатерть и рубаха. Долго ждал – томилась каша. Утомился, ожидая? Хмуришь лоб не для показа. А над бровью прядь седая. Уж поспел наш скромный ужин. Что до силы богатырской, Вольный дух – кому он нужен За стеною монастырской. Приходи без приглашенья, Привечаю без укора – От вина и угощенья Не откажешься ты скоро. Грех – забыть твою заботу И в отчаянье беспечном В предпасхальную субботу Обвенчаться с первым встречным. «Остаемся без чинов и званий…»
Остаемся без чинов и званий – Лето пережито, будто в долг. А младая кошка на диване Намывает гостя, зная толк В паузах медлительной беседы. Но косит в окно зеленый глаз, Не смущая нас. Мы – домоседы – Вот и все, что оправдает нас Накануне зимнего коварства, Затяжных простуд и рождества. А пока похожа на лекарство Пущенная по ветру листва. «Не юродствуй, ночами не плачь…» Не юродствуй, ночами не плачь – Я не жертва и ты не палач. Часто думаю – пылью в кларнете Оседают века и поют, Проецируя чей-то уют На недавно открытой планете. Милый друг, наша радость скудна. Потому и соринка одна, Заблудившаяся, не простится Даже тем, кто глядел дальше нас, И прицелится в слепнущий глаз Невраждебная певчая птица. «Я не знаю почему…» Я не знаю почему Дом так нравится ему. В самом деле, в этом доме Он ни сердцу ни уму. И за это он не мстит – В доме дерево растит И над черными ветвями Все грустит, грустит, грустит. Напевает день и ночь Колыбельную, а дочь Песню слушать не желает И уйдет из дома прочь. Вслед за матерью и за Тем, что видела слеза. Он, конечно, не подарок, Но светлы его глаза. И, наверно, потому Не случится одному, Умерев, стать частью рая – Ни тебе и ни ему. «Ресниц расплющенная тень…» Ресниц расплющенная тень, Булыжник влажный на Арбате. Я постараюсь в первый день Забыть о призрачном распаде Гранитных статуй, липких рук, Страдающих под покрывалом Безумных крыл, чертящих круг Побед, граничащих с провалом. Еще не стоит вспоминать Ни в первый день, ни часом позже Замшелых статуй имена, Тревожно спящие под кожей. И сами сны, в которых крыл Так много, что считать не стоит Врата, которые открыл В своем круженье астероид. «Наш домик маялся в низине…» Наш домик маялся в низине Среди разбитых фонарей, Где пролетала птицей синей Чета счастливых снегирей. А жили мы в двадцатом веке – Между Хрущевым и войной Чеченской. И о человеке Вещал с утра эфир дневной. Все то же солнышко белело Над домом, тая не спеша, Но сердце вроде не болело. И не разламывалась душа. И, кажется, в конце столетья Полковник спирт допил до дна – Похоже, мировая третья За прах мой началась война. «Догорает час черепицей крыш…» Догорает час черепицей крыш, Доживает старик до вещих седин. Не тревожь его плачем своим, малыш. Богородиц много, а Бог един. Крысы шкрябают по чердакам, Под полом змеи шипят-поют. Я принесу тебе молока, Может быть, этим устрою уют. А на рассвете скворцы-молодцы Новую песню сложат. И тлен Своими губами прими, как жрецы, С трудом поднимающиеся с колен. «Римляне умерли, греки мертвы…»
Римляне умерли, греки мертвы, Что они могут еще сказать? Рухнул Союз. И до Литвы Можно добраться. Но не доказать Ироду, что младенцев тьма, Еще, что горек запретный плод. И как ни черни наши дома, А продолжается славный род. И Моцарт пилит смычком струну, И Пушкин поет – хороши дела! И я помолюсь за ту страну, В которой девочку родила. |
