«На севере веселый дождик лил…» На севере веселый дождик лил Недолго, минут двадцать-полчаса; Начальник подчиненную хвалил, Как свойственно начальству, – за глаза. Кончался день рабочий. Все зонты Дежурные разобраны давно. Честной народ переходил на «ты», В пив-бары направляясь и в кино, Когда на юге бил неслабый град, Срывало крыши даже у людей. В бескрышном доме пил аристократ За здрав природы, в упомян идей. Вздымались кроны, дерева пошли И тут же пали – завершен парад! Скулили птицы – молнии их жгли. Премьер-министр не выдавал наград. То холодел, то в жар был впасть готов Один из самых русских городов. Он – не один из русских городов – Всегда повсюду ко всему готов! «Странником или страницей…»
Странником или страницей, Старцем или младенцем, Камнем или птицей Открою тебе его сердце. Соленые воды разойдутся, Разъярится слепая зола. Обнимутся волк и волчица, Он спросит, была ли птица? Она прослезится – была. Покажется, что крадутся Безбуквенно по бумаге, Что прав был чудак-Конфуций, Когда старели монахи. «Давай вернемся на семь шагов…» Давай вернемся на семь шагов И еще раз этот путь отмерим Гранитом статуй твоих веков И моих богов, которым верим. Мне не спится, а ты – мой неясный сон. В нем письмо не для скорого чтенья. Скоро выпадет снег, и нам не резон Торопить новый день рожденья. И пока трава газонная вдруг Не почудилась, а случилась, Оставайся, родной, одним из подруг, Которой… не излечилась. «В августе строки насмешливо строги…» В августе строки насмешливо строги. На ладони линии обнажены. На ниточке жизни селятся единороги, Канаты смерти оглушены. Звонко и глубоко отцветает лотос. Глухо, вся на поверхности – лебеда, Втягивает молчание, услышу голос. Подашь коньяк, скажу: святая вода – Яблочная, медовая – не земляничная. Идет вода по лебеде отличная. А ты причисли меня к пчелам строгим – Улыбчивым и светлооким. «Додедовские языки не зря возникли…» Додедовские языки не зря возникли – Понимаю, что здесь мой дом. Прорастает бамбуком тростник или Мальчик шепчется со Христом? Затмевается, что ни ночь – строгий скит. Что ни день – Солнце просится в колыбель, В мой дом, что прирученный кит, Осторожно садящийся на мель. Он (кит, человек) вышел прохладный из вод речных. Он выплыл, строгий, из черных рек, Из холодных страхов, из страхов ночных – Словно Трою скалывающий древний грек. На улице детства «Достану бабушкино платье довоенное…» Достану бабушкино платье довоенное, Военное и послевоенное. Оно и в радости, и в горе откровенное – Надеждой бесконечной пленное. Жаль, ясным днем, как и в неделю непогожую, Мне не пройти в нем улицею спешною. Я с детства выбирала ткань похожую На жизнь жестокую и неизбежную. «Помнишь, полночь прорастала…» Помнишь, полночь прорастала Из горчичного зерна Безрассудно и устало – Тьмой камней озарена. И луна вползала в тучи, Нас испытывая тьмой, Семиглавой, приставучей, Возвращающей домой – Под айвовые печали, Где, случалось, босиком Нас архангелы встречали Со свирелями. Знаком Звук, растаявший под кожей, Ледяной, колючий, но И плечо судьбы прохожей В боль его облачено, И младенческие губы, Окликающие смерть… До зари молчали трубы, А зерно искало твердь… «По-крещенски морозно везде…»
По-крещенски морозно везде. Сипло движется локомотив. И охрипла кукушка в гнезде, Колыбельный кукуя мотив. Впереди благодатные дни. Гонят волны по Волге весну. Мы с тобой долго в доме одни, Долгожданно отходим ко сну. По ресницам скользнет благодать Безголосою тенью октав, И кукушка затеет читать Нам железнодорожный устав. Отдаленно промчат поезда, Оглушенные всхлипом птенцов. Мне приснятся святые места, Мамин голос и вкус леденцов. |
