Капитан Элдар сел на ступенях. Переносной столик с несколькими свитками и листами бумаги поставили на пол. Среди прочего Левр увидел перед капитаном свой тептар. Можно было не сомневаться, его изучили вдоль и поперёк.

Допроса не было — капитан лишь уточнил несколько деталей, после чего дружелюбно воззрился на заключённого.

— Ты знаешь, почему ты в заточении? Это не наказание. Скорее защита. Ты обвинил не самого незаметного военачальника в измене, лжи и взяточничестве.

— Мастер-лорд Оттьяр намеревался лгать под присягой. Он сговорился с Дозором…

— Да-да-да, мы все изучили твои показания, — отмахнулся капитан Элдар, — ты же понимаешь, как это звучит. Когда подданные князя обвиняют военачальников князя, да ещё и делают это в королевском суде… никто не захочет связываться с таким делом. Особенно если военачальник весьма влиятелен благодаря контролю над самыми богатыми и новыми из золотых приисков.

— Я не откажусь от своих слов, — предупредил Левр.

«Пока нет, — прозвучали слова голосом Туригутты, словно она стояла рядом, — подожди с месяцок, мальчик. Подожди — и будешь готов оговорить меня, себя, родную мать, короля и святую Веру за право увидеть солнце». Если это было ещё одно испытание, Левр предпочёл бы его не проходить. Капитан пожал плечами:

— Видишь ли, обвинив мастер-лорда Оттьяра, ты становишься частью неприятного длительного процесса, который с равным успехом может закончиться решением в его пользу или против него. Но даже в худшем для него случае мастер-лорд не будет обвинён в измене. Его не казнят, вряд ли сошлют. Что ты получаешь? Звание? Поверь, я бы предпочёл не иметь такого врага, когда речь о жалкой бирке на поясе.

«Справедливость, — подумал Левр, усилием воли не бросая взгляд на свой тептар на низком столике, — справедливость, честь, верность. Это гораздо больше, чем воинский пояс».

— К тому же ты уже добился справедливости для своей пленницы, — как бы между прочим заметил капитан, не спуская глаз с рыцаря. — Действительно, неразумно со стороны князя Иссиэля было отправлять воеводу Чернобурку на милость тому, чьи земли она разорила и кто был свидетелем против неё. Новый суд по её делу невозможен.

— Что теперь будет с ней? — холодея, спросил Левр. Капитан пожал плечами:

— Полагаю, её просто тихо казнят.

Очевидно, надломленная тишина даже горцу показалась неуютной, потому что он заговорил с интонацией убеждения:

— Подумай, ты — эскорт-ученик, и твои слова приравниваются к половине свидетельства. Чего ты можешь добиться, настаивая на своём?

— Вы не хотите суда, — в пространство проговорил Левр, всё ещё не в состоянии переварить услышанное.

— Никто не хочет. Это может… осложнить ситуацию на Западе, скажем так.

— Вы просто хотите оставить всё как есть.

— На данный момент — да. Я не думаю, что тебя заинтересуют подробности политического противостояния…

— Нет.

— Ты ведь всё равно не представлен ко двору.

— Нет.

Холод, проникший в него с речами молодого наследника Элдар, не улетучился, как это бывало прежде. Он укрепился. Он вырос. Левр позволил ему вырасти. Позволил своему страху окончательно собой овладеть, чтобы ужас его пожрал, готовый сдаться перед ещё большим.

Туригутта была права. Рыцарства не существовало, кроме как в песнях, сказках и отдалённых захолустьях вроде Варнаяра, где старые земледельцы могли себе позволить игровые турниры и путешествия вдоль дорог на старости лет. Мёртвые герои древности смеялись над ним с гобеленов и гравюр, когда юноша пытался догнать их в невероятных приключениях и отважных подвигах, вооружённый игрушечным копьём и такими же ненастоящими представлениями о правилах битв, побед и поражений. Итак, у всякой чести был предел и цена.

И свою Левр только что узнал.

— Да, я не был представлен ко двору, — заговорил он, шагая навстречу неизбежности, вспоминая, как целую вечность назад вживался в роль рыцаря перед турниром, — но я рождён в благородном доме. Мой отец был Наместником Лияри. Как и моя мать, принадлежавшая к дому Карин. А это значит, что я всё ещё дворянин, — продолжил Левр, глядя сквозь капитана, чувствуя необычайную лёгкость в теле, — и мои слова являются полным свидетельством против любого из подданных Элдойра. Более того, я имею право требовать как народного, религиозного и военного, так и королевского суда. — Он не замолчал, даже когда Элдар что-то тихо шепнул на ухо одному из своих стражей, после чего тот удалился. — По любому обвинению.

— И ты всё же обвинишь мастер-лорда в измене королю? — настороженно спросил Элдар. Левр сглотнул, стараясь побороть неприятное сосущее чувство в желудке:

— Нет. Я, кроме лжесвидетельства, обвиняю его в богомерзком грехе, оскорблении Веры: домогательстве к пленным и мужеложстве.

Слабым утешением, но всё же незабываемым впечатлением стали для Левра шокированные лица капитана и стражников-горцев, мгновенно растерявших своё прежнее напускное хладнокровие.

«Что ты сказала бы на такую тактику, Туригутта?».

***

Ему не стоило удивляться тому, как спустя ещё бесконечные четыре дня принялись шарахаться от него все встретившиеся воины. Это должно было ранить, задевать, но ему на самом деле было всё равно.

Левр даже нашёл в себе силы усмехнуться, расслышав приглушённые — недостаточно — разговоры о том, добавить ли к его прозвищу что-нибудь о его пострадавшем от домогательств Оттьяра целомудрии. «Пусть добавляют, — уговорил он себя тем же вечером, — пусть выдумывают столько оскорблений, сколько им угодно. Это мне лишь поможет». План прост, хотя и недоработан: действительно, дела чести рассматриваются в Храме, и избежать разбирательства не сможет даже мастер-лорд Оттьяр, какими бы залежами наворованного золота он ни обладал.

План, вероятно, слишком прост, потому что четыре дня спустя, когда Левр исхаживает вдоль и поперёк единственный коридор, по которому ему разрешено прогуливаться, приходит ответ из королевского суда. Капитан Элдар зачитывает его юноше лично, усмехаясь и кривя уголок рта.

— Ты добился своего, юный рыцарь. Боюсь, это может стать дурным прецедентом.

— Будет суд?

— Нет. Будет поединок. — Капитан Элдар протянул Левру письмо, лицо его стало непроницаемо. — Это дело оказалось на порядок занятнее, чем я ожидал. Мне пришлось поклясться именем своей матери, что я не шучу — как будто я так часто это делал! — когда я отправлял поверенного с вестью и твоими показаниями.

— Поединки запрещены…

— Это так. Но даже в Храме не нашли ни одного документа, где было бы указание на рассмотрение дела с подобными обвинениями. — Капитан с любопытством взглянул на юношу. — Скандальная слава воеводы Чернобурки показалась тебе хорошим примером, чтобы следовать?

— Мои намерения от этого далеки.

— Каковы бы они ни были, юный рыцарь, знай, что развязка превзойдёт самые смелые ожидания. — Горец покачал головой. — Такие дела не остаются незамеченными. Через три дня Оттьяр будет здесь, а вместе с ним, не сомневайся, вся окрестная знать и все, кто успеет услышать и добраться до Тиаканы. Мы достаточно близко к столице, чтобы разбирательство привлекло достаточно зевак.

Весь следующий день Левр провёл не покидая своей темницы, несмотря на то, что дверь была открыта. Отчаяние, охватывавшее его, находило всё новые уголки души для того, чтобы обосноваться. Из пучин самобичевания его вырвал Бритт, оруженосец Туригутты, появившийся на второй день его добровольной изоляции.

— Сестра-мастер передаёт вот это. — Он протянул изрядно потрёпанный тептар. — Она была у капитана Элдар. Много разных слов она сказала — я не буду повторять.

— Благодарю.

— Не благодарят вестника смерти, — мрачно произнёс рослый воин, — хотя ты сам напросился. По крайней мере, на твою будут смотреть сотни пар глаз. Там, у ворот, устроили долбаное ристалище.

— Турнирное? — тупо переспросил юноша. Бритт закатил глаза.

— Сортирное, болван! Какое ещё, кроме турнирного?