«Когда ребята узнают о его планах, его прикончат раньше, чем он скажет слова «рыцарская честь». И эти дивные глаза закроются навеки. И на меня так уже никто и никогда не взглянет».

— Будь оно всё трахнуто, — пробормотала Тури, поворачиваясь к нему лицом и спеша отступить на шаг назад, — и всё же я тебе расскажу.

…Гарнизонные войска посматривали на чужаков с опаской. Оно и понятно: ободранные кочевники, привнёсшие суету и беспорядок в привычный ход жизни, раздражали их. Туригутта всё чаще смотрела на восточный горизонт с нетерпением: когда же её штурмовые отряды получат новое задание от полководца? Просиживание в крепости не приносило прибыли. И не сулило славы.

Вместо нарочного с письмом от Ниротиля прибыл другой полководец. Собственной персоной Регельдан.

— Присоединись ко мне, лиса, — без обиняков начал Регельдан, едва лишь они сели за стол переговоров после трапезы, — оставь своего полководца, чтоб ему пусто было. Он не заслуживает тебя, сношать его душу.

— То, что мы ушли с востока, не должно отправить нас на запад, — Тури не любила осторожничать, но с этим полководцем ей стоило. Регельдан прищурился.

— Что у вас за размолвка вышла, Чернобурая? — поинтересовался он прямо. — Скажи мне, если ты предпочла бы служить у кого-то ещё. Я хочу стать тем, кому ты достанешься.

— Ты набираешь войска? Или закончились девицы лёгких нравов в домах цветов? Я не знала.

— Не осторожничай, сестра. Я никогда не был склонен к предрассудкам Лиоттиэля. Мне нет дела, что у тебя между ног и как хорошо это работает, пока ты умеешь держать нож.

— Пока нож режет твоих врагов, — закончила поговорку Туригутта, невольно отодвигая колени в сторону от полководца.

— Именно. Подумай об этом. Мы не становимся моложе. С чем ты уйдёшь на покой десять лет спустя? Наш Правитель ценит своих воинов, но не настолько, чтобы удовлетворить твои аппетиты, лиса.

«Не зови меня так, — отчаянно взмолилась Тури про себя, — это не твоё право, зови меня сестрой, как все, зови меня женщиной, зови меня шлюхой, но не зови меня, как он звал». Регельдан усмехнулся. Поднял кубок, словно бы в тосте.

— За твоё благоразумие, Туригутта. Сделай себе подарок: уйди от него. Он отнял у тебя право войти в Нэреин, и теперь прославляется везде, наш брат Миротворец. А тебя отправят в колонии. Бог знает, я предпочту жить на осадном пайке, чем погибать от малярии где-нибудь на побережьях. Подумай.

Регельдан поднялся с места, подошёл к окну. Пыль осыпалась с камней, когда полководец опёрся локтями на них, вглядываясь в южный горизонт. Тури подняла на него болезненный взор. Если бы она выбирала разумом, она выбрала бы именно его своим командиром. Он предоставлял ей этот шанс. Воевода встала с ним рядом. Под окнами их оруженосцы пользовались случаем и валяли друг друга в пыли. Регельдан опустил руку, хлопнул женщину по колену.

— Ты зашла слишком далеко, Чернобурка, — произнёс он тихо, — тебе не простят. Ты знаешь.

— Тебе простили.

— Твоему капитану тоже. Но сестре — нет, не простят. Я бы не простил. — Он повернулся к ней лицом. Теперь перед глазами Туригутты была его заросшая грудь в вороте рубашки. — Ты взяла Восток. Там, где я отступил, ты не сдалась. Как они забудут это? Любая ошибка, любой промах, и тебе припомнят всё. Особенно то, что ты делала по его приказу. Такую верность не прощают.

— Завистливые засранцы, — пробормотала она. Регельдан усмехнулся, протягивая ей руку.

— Таковы уж мы есть. Полбеды, что ты так хороша. Целая беда в том, что наш брат этого не ценит. — Он помедлил, затем продолжил со свойственной жителям степей прямотой: — Будь со мной. Будешь моей, назову женой, если захочешь. Не захочешь — будешь сестрой, и никто не посмеет открыть рот в твою сторону.

— Брат-полководец знает, что ты сманиваешь его военачальников? — повысила она голос, но прозвучало это жалко. Регельдан удивлённо вздел брови.

— Сманиваю? Посмотри вокруг, женщина, прими это: Тило выбросил тебя на обочину пинком под твой симпатичный ружский зад, когда он стал дорого обходиться его репутации. Я не святоша, но друзьям спины не показывал. Ты пропадёшь под его началом, лисичка.

Это было тем более безумие, снова идти за Ниротилем — после всего, уже услышав от многих из тех, что прежде молчали, что он использует её; использует в открытую, зная о крепости её клятвы, о верности, которой славятся её воины. Это было весёлое отчаяние, потому что Тури знала, уже услышав слово «колония», что это тупик и надо бежать.

Но это она знала и прежде. Когда в Сальбунии жгла склады с янтарём. Когда в степи сражалась с племенами за воду и финики. Когда в подземных коридорах Флейи горели заживо и задыхались её друзья и горела она сама, выжив лишь чудом.

И, даже будучи в состоянии сказать перед судом Правителя тысячи слов, что могли бы её оправдать, она не сделала этого, не сделала из слепой, бессмысленной, но отнюдь не воинской преданности.

***

— И в чём мораль? — подал голос Левр, и Тури вынырнула из своих воспоминаний, нахмурилась в его сторону.

— А она нужна? — буркнула она. — Обязательно нужна?

— Что-то должно быть, — настойчиво повторил он, подвигаясь ближе. Она опустила взгляд на его колени. У юноши были длинные сильные ноги. Недаром он прошагал с ней через всё Загорье, не особо жалуясь. Ну, может, только поначалу.

Жаловалась она одна. Он записывал это в свою долбаную книжицу, почему-то решив, что это имеет смысл. Как можно быть таким наивным?

— Может, всё-таки я тоже немного рыцарь, — неохотно возвестила Туригутта. — Может, я тоже иногда хочу, чтобы меня хвалили и прославляли, если я делаю глупые вещи, а оправдываю всё верностью, честью или какой угодно хренью.

— Рыцарь не то же, что идиот.

— А, вот как ты заговорил! Но позволь напомнить, что с твоего милого рыцарского личика всё ещё не сошли побои, когда ты вступался за мою честь… — Она не могла не подтрунивать над насупившимся Мотыльком: это было забавно. — …несколько рёбер, пальцы на ногах, на руках, твой нос — и это я только перечислила благородные раны, не упоминая прыжка в ледяную воду с высокого подвесного моста… и других подвигов, поражающих воображение юных девиц…

— Ты не юная девица.

— Ты так жесток! — Тури воздела скованные руки к потолку. — Но и ты, по твоему же собственному признанию, не рыцарь, а идиот. Кто в более глубокой заднице?

Он замолчал. Но Тури не готова была так просто остановить бег своей мысли.

— Мораль. Что эта мораль? Вывод из истории? А он нужен? Я всё ещё жива, даже если это и ненадолго; и всё ещё жив ты — кстати, можно сделать ставку, что шансы у нас примерно одинаковы. Этого недостаточно? Или нужна мораль; как в песнях, как в книгах; чтобы мы трагически и героически…

— Прошу…

— …так всегда происходит с нами. — Туригутта подвинулась ближе: теперь их колени соприкасались. — Смерть стала страшна, когда ты с ней познакомился поближе. А только из того, каким станет наш конец, будут делать выводы о нас. Так что не надо морали. Может быть, это лучшее: когда у тебя всегда есть только начало. Первый узел на верёвке, как у нас в Руге говорили. Ты можешь оборвать её, или позволить ей виться дальше, или завязать ещё узел, а затем ещё один.

— Зачем так много узлов? — пробормотал юноша, и Туригутта пожала плечами:

— Взобраться куда-нибудь. Что-нибудь измерить. Не знаю. На одном конце верёвки должен быть узел, вот что. Первое слово, первый шаг, первый день чего-то нового. Ты слишком много думаешь.

— Ты не думаешь вообще. Но теперь я знаю, что умеешь бояться.

Теперь соприкасались их колени, ступни и руки — то и дело Тури обнаруживала на своих пальцах его прикосновения, широкие поглаживания, словно бы бездумные, несущие отпечаток привычки. Чего угодно, только не робости, не застенчивости, так свойственных Мотыльку обычно.

Его большие пальцы остановились на ее ладонях, посылая струи щекотки по всему телу. Она знала, что Левр их тоже чувствует. И продолжала болтать; юноша останавливался, когда она замолкала.