«Странно, что не существует самоназвания для всех, кто одной с нами крови, — заметил в очередной раз Тегги, присматриваясь к красавицам-суламиткам, бойко шагавшим по рынку в окружении многочисленных детей и подруг, — есть „наш народ“, и есть все остальные, но что значит — „наш“? Иной раз Толстяк Будза понятен мне куда больше, чем Марси».

— Тебе понравилась эта девушка, не так ли? — вывел его из задумчивости голос друга, и Тегоан очнулся.

В серебристых глазах Варини, помимо лукавого намека, плескалась и печаль.

— Это не больше, чем контраст, — пояснил Тегги задумчиво, — столько странного и необычного со мной в последнее время происходит.

— Твоя жизнь не была обычной никогда.

— Я не принесу прибыли Гиссамину, а когда торговцы отказывались от прибыли? И все же он меня старательно прикармливает.

За разговором друзья миновали Малую Портовую, и оказались на пересечении с Красильными Рядами. Здесь в воздухе висел стойкий горький запах орехового настоя, которым красили ткани, а по ветру вились полотнища льна и тяжелой парусины. Даже в первые морозные дни красильщики не прекращали своей работы. Не спешили прятаться в дома и торговцы снедью: Мартсуэль и Тегоан пристроились в открытой чайной, что вжалась в крохотный промежуток между двумя домами и уже расползалась пристройкой на добрую половину мостовой.

Синие с белыми узорами чашки обжигали пальцы, и вкус чая почти не ощущался.

— Ленд-лорд ничем не рискует, вкладываясь в твои картины, — предположил Марси, — если ты прославишься, он или его потомки разбогатеют. Если нет — он украсит твоими картинами стены своего борделя. Это всего лишь вложения. Многие лорды так поступают.

— Твой воевода тоже? — брякнул Тегоан. Варини скупо улыбнулся, отставляя чашку.

— Мастер-лорд Оттьяр получил титул вместе со званием, а не купил его с землями. Он вкладывал не деньги, а свою кровь.

— И кровью он завоевал твое сердце…

— Ты опять? — несколько вспылил обычно спокойный Марси, и Тегоан с удовольствием обнаружил знакомую россыпь веснушек на его зарумянившихся скулах, — возьми Юстиана, идите в гавани и подеритесь там с кем-нибудь, если неймется, а меня не дразни.

— Не хочу я с тобой драться, — отмахнулся Тегоан, вздыхая, — не буду больше ни про сердце, ни про то, что в твоих непристойно обтягивающих штанах.

— А ты, значит, присматривался?

…Пожалуй, лучшего повода для драки с другом нельзя было и придумать, но Тегги обнаружил, что ему вовсе не улыбается проявлять именно сейчас свой вздорный характер и крутой нрав. Поэтому он отставил чай и сцепил руки перед собой на столе.

— Хорошо. Я так спрошу, прямо. Ты что, вот на самом деле, любишь… этого твоего… лорда? Просто ответь.

Россыпь веснушек проявилась ярче, но глаз Варини не отвел, лишь плотнее сжал упрямые губы. Очевидно, ответ давался ему с немалым трудом.

— Мы понимаем друг друга.

— Не уходи от ответа.

— Любовь? — Марси побарабанил по столу, наматывая на палец прядь своих длинных льняных волос, — любовь — слишком возвышенное, прекрасное… Эдель, я не знаю, что тебе сказать. После войны… после той войны я сломался. И я все еще сломлен. И иногда тебе нужен кто-то, кто не станет пытаться чинить, а просто согласится с тем, что шрамы остаются на своих местах. Кто-то, кто не задает вопросов.

Марси поднял глаза, встретился с Тегоаном взглядами, и того поразил незнакомый морозный холод, которым повеяло от друга.

— Я ответил? — почти прошептал Мартсуэль. Тегги первым отвел глаза.

— Почти.

Когда Марси говорил о «той войне», Тегоану всегда делалось слегка не по себе. И не от того, что он сам видел и знал ее последствия. И вовсе не в кровавой цене ее было дело.

Может быть, некоторые из тех, что выжили, на самом деле украли у судьбы свои жизни, и не верили сами в то, что смерть их отпустила просто так. Когда Варини говорил о войне, Тегоан всегда видел за его плечом тень отсроченной смерти, столь близкую, что не узнать ее лица было нельзя.

— И он помогает тебе забыться, твой Оттьяр?

— Эдель! Я рисовал его, а не стоило. Он стал близок мне. Он меня понимает. А теперь — забудь о нем.

Но что ж делать, если увидев, забыть не можешь? Тегоан упрямо мотнул головой, но видение тонких пальцев Мартсуэля, скользнувших по руке воеводы, не отпускало его.

Марси был красив, безбожно красив — внутренне не меньше, чем внешне, и оттого мучительно было осознавать, что друг его сломлен гораздо сильнее, чем он сам. Что так сломало его товарища, Тегги не знал. Он столько раз за последние три месяца думал о Варини, что потерялся в собственных мыслях. Война? Но очень многие прошли через битву за Элдойр и последовавшие мятежи и восстановление границ. Марси не был первым и не мог стать последним — его военачальник не славился жестокостью, как очень многие другие. Нет, вовсе не война сделала из Варини того, кем он был.

Эльмини? Она прекрасная жена, мать и хозяйка; никто не упрекнет ее в отсутствии привлекательности. Разве что в некоторой холодности, сквозящей в ее отстраненном взгляде. Дети? Двое сыновей Марси подавали хорошие надежды в школе воинов, а дочь уже была по сульскому обычаю сосватана.

Тегоан задумался о той второй стороне жизни Марси, с которой никогда не сталкивался. Осторожно, стараясь обходить слишком откровенные детали, пытался понять, какая часть жизни друга и где была спрятана. Где он встречался с воеводой Оттьяром? Где прятал послания, если они были? Как договаривался о встречах? Что происходило на этих встречах, помимо очевидного?

Воображение отказывалось подчиняться рассудку, то подсовывая картины недостойных оргий, то утекая вовсе в сторону. Но гордость никогда не позволила бы спросить в лицо.

Особенно, когда на гладком лице — бороду Мартсуэль не носил и старательно избавлялся даже и от щетины — мелькала чуть заметная неприязненная усмешка. Одна лишь горькая морщинка у светлых губ обозначала ее — но Тегоан знал, что своими въедливыми вопросами причиняет другу боль.

— Прочто мне не все равно, что с тобой происходит, Марси.

— Я знаю, — скупо улыбнулся тот в ответ, — и не тебе одному.

Тегги впервые хотелось, чтобы под остальными Марси подразумевал лишь Юстиана, а никак не мастер-лорда Оттьяра.

***

По дороге через нижние улицы Тегоан попал в возмущенную толпу народа, и к переулку Сторожки пришлось протискиваться при помощи локтей. Кое-где внезапное потепление до того изуродовало мостовую смесью талого снега, навоза и прелого мусора, что на другую сторону улицы приходилось перебираться по отдельным пешеходным камням. То и дело их растаскивали с улиц особо предприимчивые горожане, напрочь не желая признавать, что тем лишь усугубляют разруху.

Сейчас даже грязь улиц не останавливала горожан, шумно ругавшихся и спорящих.

— Что за бес вселился в добрых горожан? — поинтересовался у одного из куривших привратников Тегоан. Тот шумно выдохнул струю дыма.

— Принят закон о закрепощении.

— Друг мой, я не слежу за законами, законотворцы обладают слишком изощренным воображением; далеко до них даже мне.

— На следующий год появится комитет до добродетельному рабовладению.

Тегоан нахмурился.

— Городской закон о работорговле пересмотрели, или как?

— Королевский закон, — нажал голосом привратник, посмеиваясь, — видать, кое-кто из наших высоких господ все же продавил разрешение рассматривать рабов наряду с общей собственностью.

— А что же так возмутило граждан Нэреина?

— Поборы на обустройство комитета, конечно.