Только вот что-то между ним и Марси потускнело и померкло, словно отдалив их друг от друга, невидимой, тонкой, но прочной стеной. И понимать это было как никогда больно. Возможно, причину следовало искать в работе Тегоана на ленд-лорда. Самому художнику порой было невыносимо осознавать глубину своего падения, и он предпочитал не думать, что еще придется ему сделать прежде, чем он сможет уйти от ленд-лорда с чистой совестью.

Хотя ни чистой совести, ни возможности уйти ему почти наверняка не оставят, горько подумал Тегги. Он уже увяз по уши в круговерти порока и грязных делишек Гиссамина.

***

Впрочем, то, что проворачивали посетители в доме цветов ленд-лорда, никак нельзя было именовать «делишками». Это были дела самые серьезные, знание о сути которых могло легко оказаться роковым для случайного свидетеля. За пять последующих дней, что Тегоан провел, рисуя одну за другой куртизанок Гиссамина, натурщицы для своей задумки он так и не нашел.

Зато основательно напивался каждый вечер, а от количества употребленного дурмана у него так кружилась голова, что домой всякий раз он возвращался с трудом, а с утра клялся, что это был последний раз, когда порок брал над ним верх.

Возможно, одной из причин тяжелого состояния была прекрасная привратница под вуалью, которую он встречал лишь изредка в коридорах дома цветов. Что она была? Видение, бред воспаленного рассудка, живая мечта, сокрытая женственность? Речь ее отличалась от разговора местных девиц легкого поведения, походка, ее поведение — все выдавало женщину другой породы.

И оттого ли, что она вся всегда был закутана с ног до головы, Тегги не мог не думать о том, что же она скрывает за своими сплошными покрывалами. Воображение рисовало ее лицо то прекрасным, то почти уродливым, но всякая следующая встреча разбивала фантазии вдребезги. Любая фантазия разбивалась рядом с ее бесшумными появлениями в коридорах дома цветов, едва уловимому запаху кедрового масла или масла апельсина, которые она часто использовала вместо духов, и едва уловимой усмешке за ее вуалью.

А ради пикировок с ней и звука ее голоса Тегоан готов был бы даже вернуться на военную службу и терпеть и страшные окрики командиров, и занудливые проповеди священства.

К тому же, она его мастерство оценила. Пусть даже ни разу не произнесла вслух слов одобрения, но часто, очень часто он чувствовал на себе во время работы ее пристальный взгляд со спины и вопреки обыкновению, это отчего-то грело.

— Госпожа понимает в живописи? — бросил он через плечо, ощутив ее присутствие в очередной раз, — не спешите покидать меня, прекрасная леди. Вам нравится этот этюд?

— Углем получается неплохо. Достаточно четкое изображение порока, — негромко, но внятно ответила она, и на Тегоана легко повеяло ароматами монарды и герберы, когда она скользнувшей тенью нарисовалась внезапно перед его мольбертом.

Тегги бросил мимолетный взгляд на нее и решительно скомкал начатый этюд, эффектно сорвав его и отбросив за спину.

— Вы порезали два пальца. Это качественная бумага, вы не привыкли к ней, — заметила тут же собеседница вслух и уже собралась было уходить, когда Тегги сделал шаг вперед:

— Не двигайтесь, Бога ради. Вы и никто иная… стойте, где стоите.

— Полно вам. Я велю прислужнице-камуре принести вам черных занавесок, замотайте в нее любую из наших девиц.

— Замрите на месте, прошу…

— Только из снисхождения к материальным затратам. Ваш мольберт оплачен нашим заведением, как и бумага, а угли, полагаю, доставили напрямую из того угла ада, что вас ожидает…

Тегоан раскрошил уголек в руке:

— Послушайте, я сдаюсь, вы меня победили, я повержен и пал, моля о пощаде и мочась от страха перед загробным судом. Кто вы, миледи?

— Не уверена, что меня следует так называть.

— Как же вас зовут, госпожа-невидимка?

— Оставьте свои манеры куртизанкам, Эдель Тегоан. Я — внебрачная дочь лорда Гиссы Амина-старшего. Несса Брия.

— Ленд-лорда Гиссамина? — пробормотал Тегоан.

— Да. Кажется, на хине это так и произносится. Отец умер десять лет назад от иберской горячки, и я перешла с остальной семьей в дом моего дяди. В белом городе есть титул «леди-бастард»?

— Нет. На востоке нет разницы между детьми, если их признал один из родителей или его семья.

— Я живу лучше и свободнее его законных детей. Его имя защищает эти стены, а стены защищают меня.

— Леди, которая была воспитана в борделе? — Тегоан ухмыльнулся, — откуда в вас эта скромность в одежде и поведении, неужели зов крови? Столь противоречиво.

— Леди в доме цветов остается собой, — мягко возразила леди-бастард ему, придерживаяя кончиками пальцев вуаль изнутри, — а я слишком хорошо знакома с нравами этих заведений, чтобы представлять настоящую цену того, что здесь продается.

Ее мягкие домашние туфельки не издавали звука при движении по полу. Шорох ткани, легкое поскрипывание половиц на пороге, высветившийся в неровном свете силуэт — и она исчезла.

Тегоан прислонился к стене, закусив губу, и задумался, хмурясь вслед леди Нессе.

***

Это было похоже на наваждение, но видение таинственной леди под вуалью не оставляло его уже третий день. Тегги не мог ни думать, ни говорить ни о ком другом.

Довелось услышать пылкий путанный рассказ и бедному Варини. На пятом повторе Мартсуэль не выдержал и запротестовал:

-Ты помешался или желаешь, чтобы помешался я! «Она», «она», да знаешь ли ты ее? Как ее зовут хотя бы?

— Несса Брия Гиссамин. Эти суламитские имена!

— Нессибриэль из Аминов, — поправил Марси, — я знаю их. Таких осталось на западе уже мало, настоящий клан, со всеми старыми порядками. Чем только они не занимаются, но остаются чисты как слеза кающегося. А то, что ты вообще увидел их женщину, чудо.

— Времена меняют нравы, — пословица пришлась к месту, и Тегоан лукаво улыбнулся, — я, кажется, знаю, зачем нужен этот титул «леди-бастард». Если даже воеводство нагрянет с проверкой, бордель всегда может назваться свитой какой-нибудь десятой леди Амин…

— Так и есть, смею уверять. Однако, тебя заклинаю, держись от нее подальше.

— Я не самоубийца.

— Правда? — Марси скептически приподнял бровь, и Тегоану пришлось замолчать.

Ведя свою неспешную беседу, они дошли до нижних улиц, как раз к улицам Морской и Малой Портовой, которые в основном были населены суламитской беднотой. Здесь Тегоан невольно всматривался во всех втречавшихся женщин, ловя острым взором живописца знакомые ему детали, которые уже видел у богатых суламиток в верхнем городе. Но здесь женщины принадлежали к простонародью: черные, синие и темно-коричневые длинные платки и покрывала они затыкали за яркие пояса, ткань то и дело спадала, являя миру и всем прохожим обилие деревянных браслетов, янтарные многорядные бусы, платья, расшитые ракушками. Ракушки же весело позвякивали на кончиках их многочисленных косичек.

— Морской народ не приспособлен к работе, — высказался Марси, лавируя с изяществом между веселящихся суламитов, бездельно жевавших смолу вдоль рыбного ряда, — воевать они умеют, но это всякий из нашей крови умеет.

— Сколько ни повторяй, что они умеют воевать, не поверю, — буркнул Тегоан, стараясь не отставать от приятеля, — с кем они воюют в Приморье? С крабами или дельфинами?

— Ты не видел, как суламиты мечут копья… — поучительно начал Марси, и Тегоан поморщился: он страсти друга к тонкостям боевых искусств никогда не разделял.

А уж от суламитов вообще старался держаться подальше. Конечно, для северян или Бану все остроухие были едины, что восточные кочевники руги, босоногие, смуглые и веселые пастухи овец, что заласканные западным побережьем Поднебесья суламиты. Тегоан не принадлежал ни к тем, ни к другим, а его родина лежала точно посередине между ними.