Беда не приходит одна. В первые дни месяца Листопада обрушились на Авендар ледяные дожди. Серой попоной накрыло город тяжелое небо, побежали по мостовой грязные ручьи, запрыгали по камням ледяные горошины. Град и холодный ливень сгубили неубранные поля. Второго урожая не собирали, а значит, и праздника Дожинков в столице не устраивали. Город погрузился во мрак.

Странные и страшные знаки попадались все чаще. Дохлая чёрная кошка, гвоздями прибитая к двери чистой таверны в хорошей части города. Безумная старуха, оравшая о конце света с паперти Храма Творца. Кровавая звезда с огненным хвостом, повисшая над городом на три дня и три ночи. Затаился город, задвинул ставни, крепко запер дубовые двери. Не стало ни балов, ни фейерверков, ни мистерий. Зато откуда ни возьмись появились в городе кликуши, предсказатели, странные проповедники. Их слушали, жадно впитывая сладкий яд, хитро смешанный с горькой правдой.

— Словно тупые свиньи, мы вглядываемся в грязь под ногами, все реже поднимая взор к небу! — воздевал худые руки старик на базарной площади в конце непогожего дня, когда последние торговцы уже сворачивали свои лавки. Дождь хлестал пустые прилавки, загаженную мостовую и плечи притихших слушателей. Их набралось несколько десятков, странно тихих, странно грозных. — Отчего мы так верим в силу серебра? Отчего мы так легко готовы продать наши мечты и убеждения, нашу веру и совесть? Где в Скрижалях Творца сказано, что богатый лучше бедного, что богатство важнее таланта, доброты, смелости, ума, верности? Глядите: наши сыновья готовы служить неправым и злым, лишь бы им платили больше гривен за недобрые дела! Страшитесь: наши дочери мечтают не о любви и счастье жены и матери, а лишь о богатом покровителе, которому можно подороже продать свою молодость и красоту! Наши дети отравлены завистью и ослеплены блеском золота! Показная роскошь слепит глаза и развращает души! Наши предки не рядились в шелка и бархат, в соболя и самоцветы! Наши предки не стыдились бедности, они стыдились бесчестия!

В голосе старика звучало хитро скрытое заклятие Убеждения. Он был магом или же умело пользовался амулетом, которым снабдил его маг.

Трое в плащах городской стражи жались к стене дома, спасаясь от дождя под галереей второго этажа. Горан подъехал, узнал главу дозора. Спросил:

— Часто у вас такое? Есть какой-либо приказ на этот случай?

— Почитай, каждый день, Высокий. Велено не трогать, — ответил командир.

Ему вторил стражник:

— Разве ж не правду он толкует, Высокий? Где справедливость под Светом? Я за целый месяц столько получаю, сколько один тёмный маг тратит на ужин в харчевне «Долорский Лев».

— Разве ты не знаешь, служивый, нет под Светом справедливости, — строго проговорил Горан со странным и тяжёлым предчувствием. Ведь так бывает: вроде бы все хорошо и правильно, а есть у этой правды и своя цель, к которой кто-то ведёт тебя, как барана на убой. Так бывает, когда много маленьких, тщательно подобранных правд складываются в одну большую ложь. — Наше дело — выполнять свой долг и уповать на милость Творца.

Толпа на площади начала расходиться. Заспешил и оратор, спрыгнул с лавки, пропал в серой полутьме. Повернул прочь дозор, да и сам Горан почувствовал желание уйти с дождя и холода, оказаться в тепле, подсесть к огню с чашей пунша в руках. Распознав искусное и оттого едва различимое прикосновение чужой воли, Горан остался. И через несколько минут, когда площадь опустела, увидел неподвижную фигуру на чёрном коне. Не простым, а будто магическим зрением различил складки тяжёлого плаща, глубокую тень под низко надвинутым капюшоном, осанку воина и сильный разворот плеч. И уж потом узнал своего врага и спасителя, узнал по тому, как лежали на поводьях тонкие руки в чёрных перчатках, как напряжённо и остро застыли прямые плечи. Значит, Высокие тёмные ездят теперь по улицам и разгоняют бродячих проповедников и их паству… Решительно повернул коня прочь, оставляя чёрную фигуру за спиной, странно одинокую и уязвимую под холодным дождём.

Горан видел это и прежде: как за неурожаем идёт голод, за голодом — болезни, как на больную собаку нападают вдруг блохи, как стоит лошади захромать — и липнут к ней мухи и слепни, как никогда прежде не докучали. Рондана болела. Не было ещё ни голода, ни болезней, но повылазили из подворотен и гнилых трущоб серые недобрые тени, заверещали юродивые у Храма Творца, а честные горожане стали крепко запирать ставни и засовы. С наступлением сумерек город становился слепым и немым. Неведомо откуда, из дальних деревень потянулись в столицу нищие. А ведь зима ещё не наступила, не было ещё голода в деревнях, не могло быть. Горан удвоил караулы, устроив третий, внешний кордон вдоль Дворцовой стены. Сам практически переселился во дворец, каждые четыре часа обновлял на стёклах заклятие Кошачьего Глаза, способное видеть в темноте, проверял посты в покоях князя и наследника, разбрасывал по коридорам дворца светлячков, бестолковых и недолговечных, но способных поднять тревогу, если кто-либо без амулета Света попадётся им на пути. Таких в любое время находилось достаточно: слуги в основном, которым нечего было делать во внутренних покоях, случайно заплутавшие гуляки, княжеские гости, не удосужившиеся получить у стражи амулет. Вот и приходилось спать урывками, устраивать допросы, извиняться и объясняться. Только капитан княжеской стражи Светогор поддерживал Горана всегда и во всем. Слабый светлый маг, он тоже чувствовал нависшую над столицей угрозу.

Немудрено, что при этакой службе Горан дремал на витанах магистрессы. Не всегда, но довольно часто. Его слово в политических вопросах, в финансовых хитросплетениях или в правилах этикета было строго последним. Да он и не претендовал на особую мудрость, понимая, что пройдёт ещё немало времени, пока ему удастся обуздать новую силу да понять, что требуется от Высокого светлого. А пока и так забот хватало. Вон у западной стены, прямо возле охотничьей калитки растёт такой огромный старый вяз, что по нему только ленивый на стену не взберется. И как раз прошлой ночью гвардейцы вроде бы что-то видели…

— Высокий Горан!

Суровый окрик госпожи был подкреплён чувствительным уколом Белой Иглы, безвредного заклятия, которым строгие учителя наказывают нерадивых школяров. Обидно…

— Прошу простить, госпожа. Задумался.

— И чем же вызваны столь глубокие раздумья, Высокий? — столько яду в голосе, любая гадюка позавидует.

— Не нравятся мне эти нищие в городе, Пресветлая. Слишком их много. Слишком мало у них женщин и детей. Слишком многие из них похожи на отставных солдат.

— Вот и займитесь ими.

— Что вы имеете в виду, госпожа? Я ведь занят охраной князя и его семьи. Когда мне ещё с этим сбродом возиться?

— Кто вам поручил охрану князя? Не помню, чтобы я давала вам такое распоряжение! Ваше дело было учить гвардейцев магии, охрана князя входит в обязанности капитана Светогора!

— Одно из другого истекает, госпожа, — проговорил Горан и засомневался. А так ли это?

— Позвольте мне решать, что из чего истекает! — воскликнула магистресса. — Получите новое распоряжение: собрать всех нищих и бездомных в бараки Никонуса. Обустроить там все, что нужно для жизни, наладить снабжение едой, чистой водой. В самом деле, нечего им по городу шляться, воровать на рынке и пугать прохожих. Я отдам приказ городской страже, чтобы вам в этом посодействовали.

Не стал спорить Горан, хоть и огорчился новому назначению. Командовать княжеской гвардией хоть и хлопотно, но почётно. Возиться с нищими — просто хлопотно. Вот Горан и огорчился. Но ещё больше расстроился капитан гвардейцев, просто даже отчаялся.

— Не справлюсь я, Высокий, — вздыхал он над кубком вина. — Нипочём не справлюсь. Я ж, можно сказать, и вовсе не маг. Но и я чувствую: что-то будет. Воздух такой, будто перед штормом. Люди все болтают вздор. Князь ничего не делает. У Храма Тьмы прошлой ночью видели дракона, мёртвого, кости и рваная кожа.

— Вот и ты болтаешь вздор, Светогор, — усмехнулся Горан. — Но послушай, давай вот как сделаем. Есть у тебя вестун? А вернее, два?