— Хадсону. Хантер Алан Хадсон. У него будет твоя фамилия, идиот.

Бен забыл об этом. То есть не подумал. Он решил, что по определению малыш должен носить фамилию Вика. Но его сейчас нет рядом. Есть только Бен, который через полтора месяца должен будет уехать в Чикаго. Черт! Вот о чем действительно стоило бы подумать заранее. Майк вряд ли будет рад младенцу в своей квартире. Черт с ним. Бен что-нибудь придумает. А пока Тина сильнее сжимает его руку и шипит что-то не слишком цензурное, зажмурив глаза.

— Это мальчик, — произносит сестра из-за перегородки.

Малыш делает свой первый вдох в этом мире и кричит. Тина откидывается на подушки, наконец, расслабляясь. Бен целует ее в мокрый лоб, убирает прилипшие к лицу волосы. Кажется, он никогда в жизни так не волновался. Девушка в синей шапочке обтирает кричащего младенца, пеленает, и отдает в руки новоиспеченной матери.

— Ты посмотри на него, — шепчет Тина, — Он похож на вареную картофелину. Какой кошмар.

В голосе девушки восхищение и бесконечная любовь. Бен смотрит на шевелящийся голубой сверток. Осторожно отодвигает край пеленки и заглядывает в большие карие глаза со слипшимися от слез длинными ресничками. Он чувствует холодок, пробежавший по его щеке. Бен вытирает слезы под внимательным взглядом малыша.

— Это самая прекрасная вареная картофелина, которую я когда-либо видел, — признается Бен, — У него глаза Вика.

Парень совсем не солидно шмыгает носом, невесомо касается малюсенькой щечки. Малыш недовольно ворочается в своем коконе и снова начинает хныкать. Бен испуганно отдергивает руку, боясь причинить боль этому хрупкому созданию.

— Хантер, — зовет он.

Тина обнимает его за шею одной рукой, второй держит малыша. Бен прижимается лбом к ее плечу. Он представлял себе это иначе. Здесь должен был быть Виктор. Пусть не в палате, но в коридоре точно. Он должен был войти, обнять его, и сказать, что все будет хорошо, и что он очень счастлив. Но Вика нет. Его совсем нет. И с этим придется смириться. Состояние Бена тревожит медсестру.

— Это сын его парня. Но они сейчас не вместе. Там долгая история. С ним все нормально. Не переживайте.

Девушка странно смотрит на Тину, но держит при себе все, что ей хочется сказать на этот счет. Вряд ли помощница акушера может быть против суррогатного материнства. Тина гладит Хадсона по голове, пока тот не отстраняется, скорчив недовольную мину.

— Простите. Я в порядке. Он очень похож на отца.

— Ага. Если Вик выглядит как картофелина, — смеется Тина, толкая его локтем, — Пятиминутные дети ни на кого не похожи, ты безнадежный.

Бен морщится. Высвобождает из цепкой хватки юной матери. Он смотрит на малыша и не может понять, что сейчас чувствует. Больно ли ему? Или, наконец, спокойно и легко? Наверное, и то и другое. Картофелина в руках мисс Мейсон шевелится и затихает.

— Вы можете подержать его. Главное придерживайте головку, — говорит медсестра, обращаясь к Бену.

Хадсон теряется. Переводит взгляд с ребенка на Тину и обратно. Он не представляет, как держать новорожденных. Он даже никогда не видел их настолько близко, тем более никогда не прикасался к ним. Медсестра забирает ребенка у Тины и передает его замершему Бену. Он прижимает к себе маленькое тельце и чувствует, как начинает затягиваться дыра в груди, как исчезает чернота, пустота и одиночество.

— Ты самая очаровательная картофелина на свете, — произносит Бен.

Малыш ворочается на руках, просыпаясь, и снова начинает хныкать. Ему явно не нравится быть запеленатой картошкой. Бен отдает ребенка медсестре. Та зовет санитаров, и Тину с Хантером перевозят в другую, отдельную, палату, которая, оказывается, была оплачена задолго до родов. Вик ухитрился продумать все. И Бен в сотый раз убеждается, что этот парень определенно лучшее, что было в его жизни, и что он никогда не сможет ненавидеть Виктора.

Бен уже должен был привыкнуть к ночевкам на узких больничных койках. Они всегда одинаково неудобные и скрипят от каждого движения. Сейчас эта кровать стоит здесь специально для него и это почему-то заставляет щеки покрыться румянцем смущения. Он мог бы быть здесь не один.

Сейчас, спустя шесть часов после родов, он наблюдает, как Тина кормит малыша. Бен все еще боится прикасаться к ребенку, а у девушки все получается так легко и естественно, что он невольно любуется ими.

— Как ты? — спрашивает он.

— Нормально. Ты станешь отличным отцом. Если не будешь реветь каждый раз, когда он будет касаться тебя. Твоя папочка плакса. Да, Хантер? Плакса.

Бен закрывает глаза когда открывает, за окном начинает светать. Тина еще спит. Хантер тоже. Бен видит на тумбочке у своей кровати конверт. Он без обратного адреса и марок. Этот почерк он узнает всегда.

«Хадсону Бенедикту в день рождения Хантера», — гласит надпись на конверте.

Внутри рисунок. На нем Бен прижимает к себе маленький сверток. У него на лице улыбка, а по щекам катятся слезы. Бен уверен, что он иначе держал Хантера, а это значит, что рисунок был сделан давно. Это значит, что Андерсен представлял себе этот момент. Бен смотрит на спящую Тину. Она не могла незаметно подложить конверт, значит, это сделал кто-то из персонала. На другой стороне рисунка краткое послание.

«Прости, что не смог быть рядом в этот день. Я уверен, ты позаботишься о Хантере. Расскажи ему обо мне. Мы обязательно встретимся снова. Верь в это так же, как верю я.

С любовью, Вик».

Бен прижимает рисунок к груди. Что он там вечера говорил об исцеляющемся сердце? Правильно, ничего. Он чувствует боль. Тупую, ноющую боль под ребрами. И он готов выйти в окно прямо сейчас. Но под письмом на тумбочке лежат документы, в которых говорится, что Бенедикт Томас Хадсон теперь вроде как отец. Хотя, это же только заявление, неизвестно, насколько затянется оформление всех документов. Он надеется, что они закончат с этим до сентября.

Парень кладет рисунок обратно в конверт. Ему чудится аромат яблок, исходящий от бумаги. Бен берет в руки телефон. У него дрожат пальцы от волнения, и сообщение приходится переписывать несколько раз. Он почему-то уверен, что в 6:30 утра Майк уже не спит.

Мы можем поставить в мою комнату детскую кроватку? — Б.

Можем.— М

Зачем? — М.

Кажется, я только что стал отцом.— Б.

Что ты сделал, Бен? — М.

Я усыновил Хантера. Конечно, так волокита с документами, но в сентябре все будет готово, и я смогу забрать его из города.— Б.

Только у тебя хватит ума усыновить ребенка бывшей подружки своего бывшего парня. Ты слышишь, как по-идиотски это звучит? — М.

Он не бывший. Мы не расставались.— Б.

Ты злишься? — Б.

Майк не отвечает. Бен не знает, как поступил бы на его месте, поэтому не спешит судить. В конце концов, Шеппард ничего ему не должен. Он обещал позаботиться о нем, но никак не о чужом младенце, неожиданно свалившимся на голову. Бен лишь надеется, что Майк примет их обоих, потому что жизни без Хантера он себе уже не представляет.

Нет. Я не злюсь.— М.

Я поставлю кроватку, заклею углы и уберу колюще-режущие предметы. Я заеду за вами 8 числа. Летать с грудничком неудобно.— М.

Спасибо.— Б.

Бен выдыхает. Откладывает телефон и улыбается в потолок как безумный. Он скорее чувствует, чем слышит, возню в кроватке, за которой следует душераздирающий крик проснувшегося ребенка. Тина накрывает голову подушкой.

— Накорми его. Теперь он твой сын!

Парень смеется. Он обещает принести ей приличной еды на завтрак и скрывается за дверью. В больничном кафетерии шумно и полно народа. У стойки очередь, но Бен мужественно выстаивает ее и приносит Тине овсянку и черный сладкий чай, который она терпеть не может. Она даже не злится. Слишком устала, да и вряд ли он смог бы найти здесь что-то другое.

Майкл заберет их 8 сентября. Отвезет в свою квартиру. Бен станет студентом-первокурсником «Академии искусств» и отцом-одиночкой. Но его это больше не пугает. Он помнит, как смотрели на него большие ореховые глаза, прямо как у Вика. Он даже готов смириться с веснушками и кучерявыми волосами, отдающими рыжиной. Тина тоже заслужила оставить свой след в истории. Бен вспоминает, что обещал Кеннету написать Кейси, пока та не сошла с ума от беспокойства.