Ничего глупее Цукаса и представить не мог, но воображение напрочь отключилось. Он изрисовал еще три листа, заняв руки и к концу получаса кое-как справившись с дрожью и страхом. Не зная, как правильно общаться с детьми, он боялся сделать что-то неправильно и отпугнуть их. Мысленно благодаря доктора Сон за оставленные карандаши и бумагу, Цукаса усердно рисовал дурацкие колокольчики и думал, что выглядел как последний идиот или чудак.
Через полчаса дверь открылась, и вошла доктор Сон. Она улыбалась, хотя Цукаса не очень верил ее доброжелательности и не спешил обнадеживаться.
– Отлично, Мидзуки-сан, вы хорошо потрудились. Могу я оставить эти рисунки себе?
Цукаса без возражений сложил все изрисованные листки и протянул ей.
И что она будет с ними делать? Искать в колокольчиках зашифрованные послания, руны или фаллические символы?
Он так сильно устал, что его начало раздражать почти все. Утешая себя тем, что все самое неприятное закончилось, Цукаса вручил листки доктору, собрал принадлежности для рисования и поднялся с пола. Он был у стола, когда заметил движение со стороны дивана – Джонхва и Рин спустились на пол и подошли к доктору.
– Можно? – спросила Джонхва, обращаясь к нему.
– Да, – не совсем понимая, чего ей нужно, но заочно давая на все разрешение, кивнул Цукаса.
Это было так неожиданно, что он даже не совсем понял суть произошедшего – девочка заговорила с ним.
Джонхва взялась за листы, края которых были зажаты в руке доктора Сон, и потянула к себе. Доктор не стала ей отказывать и отдала рисунки. Не говоря больше ни слова, девочки вышли из комнаты, забирая с собой целый букет нарисованных колокольчиков.
Доктор Сон проводила их взглядом, а потом повернулась к нему.
– Вы понимаете, что это значит?
– Понятия не имею, – честно ответил он.
– Для девочек это прорыв. А для вас – повторный сеанс с ними, если вы найдете для этого желание и время.
Когда-то давно, еще до поступления в школу, Цукаса прошел через мучительную процедуру переучивания – его заставили научиться писать и есть правой рукой, хотя он родился левшой. В результате он вырос амбидекстром, хотя до сих пор никому не показывал, что умел пользоваться левой наравне с правой – он мог работать этой рукой только при Наоко или когда был в одиночестве. Это уже давно вошло в привычку, и теперь, даже зная наверняка, что никто не станет его упрекать в «неправильности», Цукаса все равно подсознательно прятался.
В ситуации, в которой находились Джонхва и Рин, на первый взгляд не было ничего общего с тем, что довелось испытать ему, но Цукаса чувствовал что-то родственное с этими детьми. Не зная, как дать этому определение, Цукаса всем сердцем ощущал странный груз, который не был неприятным, но все-таки обязывал его как-то помочь девочкам.
Поэтому он почти без раздумий согласился на повторный сеанс, после чего покинул кабинет и направился к автобусной остановке.
Комментарий к 16. Колокольчики
Благодарю читателей, написавших отзывы, благодаря вам я смогла закончить главу гораздо раньше.
========== 17. Тупик ==========
Сеансы последовали один за другим, и о каждом из них Цукаса заранее предупреждал Соквона.
С тех пор, как Соквон вмешался в круг его знакомых по баскетбольной площадке, многое стало другим – они обменялись телефонными номерами, Соквон взял у домовладельца дубликат ключа от квартиры, нередко интересовался тем, как шли дела на работе у Цукасы. К тому же, теперь, когда у Цукасы пропал повод каждый день выходить на улицу, он перестал покидать дом без надобности и чаще всего ходил только в магазин на первом этаже. Опасаясь, как бы ситуация с Сону не повторилась с кем-нибудь другим, он купил пару гантелей и механический тренажер для ног, чтобы заниматься дома. Еще в начале декабря Соквон принес ему беговую дорожку странного вида – она выглядела как обычный коврик, на краю которого располагались кое-какие кнопки. При включении коврик запускался необычным способом – нужно было только встать и сделать пару шагов, отчего полотно приводилось в движение. Поначалу работать с таким ковриком-дорожкой было неудобно, и Цукаса решил вовсе им не пользоваться, однако через пару дней все-таки дал ему еще один шанс, и в итоге приноровился.
Впрочем, он все равно должен был выходить на улицу, чтобы совсем не утратить человеческий облик. Походы в парикмахерскую, покупка лекарств и всякой бытовой мелочи, поездки до канала, где Цукаса все-таки сделал пару снимков для Наоко – все это вписывалось в его новую повседневность как-то без напряжения. Он спал, когда хотел и ел, когда хотел.
Поэтому появление новых событий, а именно посещений психотерапевта и сеансов с детьми, внесло в его распорядок приятный дух организованности. В день сеанса Цукаса поднимался раньше обычного, хотя никогда не настраивал будильник. Он тщательнее брился, более внимательно подбирал одежду, чтобы не раздражать детей. Выходил в строго определенное время, стараясь не опаздывать – это было важно, поскольку если удавалось поговорить с доктором Сон еще до приезда семейства Ю, он мог задать несколько интересовавших его вопросов. Таким образом, к четвертому сеансу он стал более подготовленным и уверенным.
Сеансы выматывали его своей неопределенностью, но Цукаса видел изменения, происходившие в детях, и думал, что все было не напрасно. Он по-прежнему сидел на коврике, рисуя разные картинки и сопровождая это комментариями – рассказывал о том, какие машины ему нравились, когда он был ребенком, как рано он начал читать и писать, как он чувствовал себя, когда родилась Наоко. Со временем, понимая, что дети ничего особенно от него не ждали, Цукаса сумел расслабляться в их присутствии и говорить так, чтобы они не думали, будто он ждал ответа, но понимали, что его слова предназначались им. Получалась односторонняя беседа, в которой не было никаких вопросов. При этом иногда Цукаса смеялся – если говорил какие-то корейские слова неправильно или ловил себя на каких-то неточностях. Ему казалось странным беседовать с маленькими детьми о довольно серьезных вещах, но по каким-то признакам он понимал, что большая часть его слов воспринималась правильно – по крайней мере, Джонхва точно могла истолковать его рассказы как надо.
В конце третьего по счету сеанса она решилась сойти с дивана и подсесть к нему на ковер, оставив, однако, Рин сидеть на месте. Она наблюдала за движениями карандаша и слушала его голос – ей было удобнее воспринимать информацию, когда не нужно было глядеть в глаза. Цукаса с каждым разом все более и более проникался восхищением к профессионализму доктора Сон – в рисовании было множество плюсов и совсем не наблюдалось недостатков.
После третьего сеанса, забирая девочек, Даён неожиданно обратилась к нему. Обычно она не говорила ничего кроме слов приветствия и благодарности, но теперь решилась на некоторую вольность. Она не бывала у доктора без мужа, и всегда общалась с другими только в его присутствии, и Цукаса даже представить себе не мог, как сильно ее утомляла такая ужасная жизнь. В первый раз, когда он увидел ее, Даён была в кругу семьи и вела себя более открыто, но теперь она, полностью осознавая особенности своего положения, держалась очень осторожно, оставаясь холодной даже с детьми.
Лишь на третью встречу она позволила себе заговорить по-настоящему.
– Мы хотели назвать старшую дочь именем «Арым». Она родилась прекрасной, с такими длинными ресницами, кажется, они до бровей доставали. Имя «Арым» – прекрасная – очень бы ей подошло. Но старшего сына зовут Джунхваном, и в итоге было выбрано созвучное имя – так казалось гармоничнее. Меня расстраивал тот факт, что у девочки нет красивого имени. Однако вы в некотором роде меня успокоили. Я считаю колокольчики прелестными цветами, достойными восхищения. Приятно знать, что младшая дочь носит такое славное имя.
Цукаса с трудом удержался от обеспокоенного взгляда в сторону ее мужа, который, разумеется, присутствовал при этом.
– Я просто не знал, как начать говорить и что делать, – признался Цукаса. – Обе ваши дочери прекрасны, и «Джонхва» – тоже очень красивое имя.
