В коридоре нас встретил Итачи. Микото-сан, как мне показалось, удивилась, что он всё ещё здесь, но изумление на ее лице исчезло так же быстро, как и возникло.
— Всё хорошо? — задал Итачи вопрос, который, вообще-то, должна была задать я. Пустая голова.
— Да, — кивнула она, не прекращая идти вперед, и бегло обернулась, чтобы убедиться, что моя эмоционально вымотанная тушка тоже плетется следом. — С обследованиями покончено, диагноз поставлен, Куренай-сан выделили палату, и Тсунаде-сама дала добро на пятиминутный визит для Нами-чан.
Мы дошли до конца коридора, и Микото-сан взмахом руки попросила Итачи остаться по эту сторону двери, а я, проходя мимо, незаметно, всего на мгновение сжала его пальцы в своей ладони. Такими мимолетными касаниями нас часто приходилось довольствоваться летом в стенах школы, но сейчас этим жестом мне хотелось выразить свою признательность. Получилось ли?
— Пять минут, — напомнила Микото, когда мы оказались в длинном тускло освещенном коридоре с палатами больных, а затем, взявшись за ручку палаты с номером триста десять, решительно раскрыла дверь и подтолкнула меня внутрь.
Помещение с бледно-голубыми стенами встретило меня слабым горьковатым запахом и прохладой включенного кондиционера. Полусидя на кушетке, приставленной к окну, мама всматривалась в ночное небо, мурлыча себе под нос незнакомый мне мотив. Как только ее голова повернулась в мою сторону, я застыла, как громом пораженная. Ее лицо блестело от дорожек слез в свете единственной включенной настенной лампы.
— Мне следовало бы отругать тебя за то, что ты не дома в столь поздний час, — произнесла она, растягивая губы в неуверенной улыбке.
— Забавно. Тебе я хотела сказать то же самое.
С ее губ сорвался смешок, но уже через секунду она сдавленно ойкнула, схватившись за голову, и, оправдываясь, зашипела:
— Ох уж это сотрясение. Сказали, так будет почти всю неделю.
— Очень больно? — тихо спросила я, подходя ближе. — Ты плачешь.
— Присядь, — вместо ответа, она подвинулась на кушетке и похлопала по месту рядом с собой. — Скажу кое-что. — Я не очень хотела нарушать стерильность больничного белья своей не самой чистой юбкой, но, тем не менее, аккуратно присела на самый край. Мама взяла моё лицо в свои горячие, немного влажные ладони и, снова улыбнувшись, прошептала: — Скоро ты станешь старшей сестрой.
Смысл этой фразы дошел до меня далеко не сразу. Непонимающе моргая, я как завороженная глядела на такое родное лицо напротив, не вполне понимая, как можно выглядеть такой радостной и при этом реветь в три ручья. И вот, когда мамина новость, наконец, обрела для меня смысл, что-то внутри меня сжалось и взорвалось, разгоняя по телу кровь, выворачивая эмоции наизнанку и накрывая волной эйфории. Я громко всхлипнула и бросилась маме на грудь, обнимая ее так крепко, что, кажется, еще чуть-чуть, и у нее затрещали бы ребра.
Итачи тихо посмеивался, наблюдая за моими нелепыми уличными танцами. Я же в полуприпрыжку исхаживала зигзагами весь тротуар, балансировала на бордюрах и со смехом раскручивалась вокруг столбов. Еще меня веселило, как он, вроде как, держался в стороне, но то и дело подрывался меня ловить, когда ему казалось, что пешеходного экстрима для моей природной грации становится слишком много.
— Сэнсэ-эй! — идя спиной вперед, игриво прищурилась я. — А давайте гулять всю ночь!
Учиха как-то странно усмехнулся и возразил:
— Только не с твоим сырым плащом, юная леди. Еще простыть не хватало.
Я знала, что он откажет. Мы и так шли сейчас пешком, а не вызвали очередное такси, только потому что мой дом находился всего в двадцати минутах ходьбы от больницы. Но это не помешало мне с преувеличенной обидой спрятать руки в карманы и отвернуться.
— Ты такой же зануда, как Яхико. Что не так с вашим поколением?
— Это Яхико-то зануда?
И кто бы мог подумать, что я так скажу про собственного неформального брата, у которого отверстий в теле в несколько раз больше положенного. Но слишком уж он меня замучил опекой за прошедший месяц. У меня от его сообщений с просьбами присылать фото моих пустых контейнеров из школы уже глаз дергается.
Когда мы ступили на вымощенный брусчаткой пешеходный мост, меня словно ледяной водой окатило. Ноги потяжелели и стали ватными, как во сне, и я задержала дыхание. Давненько меня здесь не было. Итачи тоже остановился и, явно вспомнив то же, что и я, осторожно придержал меня за плечо:
— Тебе нехорошо?
Это было то самое место. Моя маленькая веха, разделившая жизнь на «до» и «после». Помнится, Учиха, завидев меня, болтающуюся по ту сторону ограды, решил, что мне башню сорвало и я собираюсь прыгать. Даже сейчас, оглядываясь на тот день, я не могу с уверенностью сказать, что он так уж ошибался. Я и мой нервный срыв балансировали на грани, и страшно подумать, что бы было, если бы тогда Итачи не проходил мимо.
— Немного.
Шаг, второй… Стук ботильонов по брусчатке вселил в меня немного уверенности. Я подошла к ограде, коснулась пальцами холодного металла и прошла вперед, глядя, как внизу плещутся блики от горящих в ночи фонарей. Остановившись на середине моста, я обернулась и встретилась с внимательным и немного настороженным взглядом Итачи. И вместе с тем в его глазах теплилась затаенная нежность. Я и раньше ее замечала, но только сейчас поняла насколько она настоящая.
И ради этого настоящего определенно стоит отпустить прошлое. Пора ставить новую веху. Пора пропитать этот мост другими воспоминаниями.
В пять бегущих шагов я преодолела расстояние между нами. Схватив Итачи за воротник, я привстала на цыпочки и, не давая себе ни секунды на раздумья, накрыла его губы своими. Поначалу он, кажется, опешил от моего напора, но уже в следующее мгновение сильные руки властно прижали меня к его телу, а мой настойчивый поцелуй стремительно перерос в его страстный. А потом еще в один. И еще. И еще. И еще…
У меня едва не заканчивался в легких кислород оттого, что я делала слишком короткие вдохи, но я не смела прекращать целовать его. Как будто стоит мне хоть на миг остановиться, и Итачи исчезнет, как утренний сон. Низ живота отзывался на блуждающие под плащом руки жаром и странной щекоткой, поднимающейся к груди, где так неустанно и громко, отдаваясь в ушах, бухало сердце.
— Я так скучал, — прошептал Итачи, чуть отстраняясь и заглядывая мне в глаза.
Его ладони легли мне на шею, а большие пальцы ласково очертили линию подбородка. Я же счастливо улыбнулась, чувствуя, как горят от поцелуев губы, краснеют щеки и не желает восстанавливаться дыхание.
Когда мои пальцы легко коснулись его щеки, он вдруг вздрогнул, перехватывая мою ладонь, и отстранился. Не успела в моей голове промелькнуть мысль, что я сделала что-то не так, как Итачи нахмурился и, не выпуская моей руки, потащил за собой:
— У тебя руки ледяные, а ты молчишь!
— У меня рот был занят, если ты не заметил, — резонно заметила я и от того, как пошло это прозвучало, глупо захихикала.
Итачи же вдруг встал, как вкопанный, и отчего мне чудом удалось по инерции не впечататься ему в спину. Он повернулся, внимательно глядя мне в глаза, а затем, помедлив, произнес:
— Если я приглашу тебя к себе домой погреться, ты сочтешь, что я предлагаю что-то неприличное?
Сердце плевать хотело на анатомию. Оно сразу же упало от этого вопроса куда-то в желудок. Я же, промолчав с полминуты, смущенно почесала нос и улыбнулась:
— А ты предлагаешь?
Итачи моргнул.
— Возможно. Но мы можем и просто пить чай до рассвета.
От этого «возможно» моё лицо пошло крупными красными пятнами, и я бегло облизнула пересохшие губы.
— А с моей стороны будет очень неприлично, если я приму твоё неприличное предложение?
========== Глава 33. Счастье ==========
Maroon 5 - Never Gonna Leave This Bed
