Когда пирог уже красовался на столе, а я разливала заварку по кружкам, к нам присоединилась мама, и она, улыбнувшись, разместилась за столом напротив сэнсэя.

— Нами, — осторожные нотки в её голосе заставили меня замереть с занесенным в воздухе чайником, — а как прошла встреча со старыми друзьями?

Конечно, я сразу догадалась, что спрашивала она о моём визите в клинику. Не знаю, что подумал Итачи, но по мне, так этот вопрос прозвучал как минимум подозрительно.

— Хорошо… — взяв две кружки, я поставила их перед мамой и Учихой. — На следующей неделе встретимся с ними ещё, повторим.

— Вот как, — она сделала небольшой глоток и настороженно покосилась на сэнсэя. Через секунду мне в тарелку плюхнулся огромный кусок пирога, которым можно и втроем наестся, и на моё возмущенное «Э-эй!» прозвучало безапелляционное: — Пока не съешь, из-за стола не выйдешь.

Пробубнив что-то про «жестокую женщину», я поставила чайник на столешницу и, наконец, села за стол, а мама, чмокнув меня в щеку, тихо засмеялась. В проявлении чувств её почти никогда не смущало присутствие других людей. Как-то раз, когда мне было лет девять, она сжала меня в объятьях посреди супермаркета, а мне вдруг стало так стыдно, что я вырвалась со словами «я не маленькая, чтобы меня так тискать». И вот мне шестнадцать, а ничего не изменилось. Она и сейчас может выкинуть нечто подобное. Мельком взглянув на Итачи, я заметила, что он едва заметно улыбается. Видимо, его вся эта ситуация позабавила.

Я боялась, что разговор за столом так и не склеится. По началу сэнсэй держался очень сдержанно, на вопросы отвечал сухо и коротко, но затем, видимо, расслабился и уже сам начал что-то рассказывать. Что ж, мама и покойника разговорит, этого у неё не отнять. Благо, она не спрашивала ничего личного, так что Учихе не приходилось краснеть и смущаться. Мы просто говорили на сторонние темы, периодически вспоминая о годах, что мы жили по соседству. Вроде, всё проходило тихо-мирно, но затем произошло неизбежное.

— Нами не понравится, что я поднимаю эту тему, но я всё-таки спрошу, — мама отодвинула кружку, игнорируя прожигающий взгляд, который я на неё бросила. Ох, чувствовало моё сердце, что всё закончится «темами, которые мне не понравятся». — Скажи, Итачи-кун, как у моей дочери дела в школе?

— Ну ма-ам! — Ноль эмоций.

— Сам знаешь этих подростков — слова лишнего не вытянешь. — Да мы с тобой только и делаем, что трещим без умолку!

Я многозначительно посмотрела на сэнсэя в немой мольбе не вываливать на маму всю кучу моих косяков за триместр. А то начнется тирада на полчаса об отвратном поведении на уроках и не вовремя сданных работах… Учиха откашлялся, а затем, мгновенно перевоплотившись из соседского парня в учителя, с чувством, с толком и с расстановкой произнёс:

— Как классный руководитель, могу заверить, что вам не о чем волноваться. Из-за домашнего обучения у Нами, конечно, были пробелы в знаниях — и я, и мои коллеги это замечали — но сейчас всё хорошо. — А вот теперь мне хочется его расцеловать. Это нормально?

— Ты же не пинала его под столом в этот момент, верно? — мама улыбнулась, зыркнув в мою сторону, а я в ответ резонно заметила:

— Нельзя пинать человека, от которого зависят твои баллы в аттестате.

В прихожей запиликал телефон, и она, подскочив, побежала отвечать на звонок, кажется, совершенно точно зная, кто ждёт её на том конце. Через несколько секунд мама показалась в дверном пройме, прижимая трубку к уху, и на порозовевшем лице заиграла загадочная полуулыбка.

— Я оставлю вас, ладно? У меня звонок из Токио. — Звонки лишь одного человека заставляют её глаза так сиять. Итачи, конечно же, ответил, что ничего страшного, а я не удержалась от ехидства:

— Передавай привет моему будущему отчиму.

Мама сразу же зарделась еще сильнее, как маленькая девочка, и сбежала к себе наверх, но я успела услышать её смеющееся «знаешь, что только что учудила моя Нами?».

— «Будущий отчим»? — спустя паузу переспросил Учиха, и я задумчиво кивнула головой, отпивая из чашки и рассматривая рисунок на скатерти. В рот попали чаинки, отчего моё лицо на мгновение перекосило. Чаинки придумал дьявол, я в этом уверена. В один день с понедельниками.

— Скоро он приедет со мной знакомиться. Видимо, у них всё очень серьезно.

Итачи понимающе кивнул и замолчал, а когда я осмелилась на него взглянуть, то к своему замешательству обнаружила, что он смотрит на меня в упор. Стало трудно дышать. Было в его глазах что-то такое, от чего всё внутри переворачивалось, становилось жарко и сердце начинало биться чаще. Сделав вид, что у меня запершило в горле, я отвернулась и тихо закашляла в тыльную сторону ладони. Вот мы остались только вдвоем, и между нами снова повисло неловкое молчание, хотя до этого нам удавалось легко поддерживать беседу. Просто сидеть стало невыносимым занятием, так что я подскочила и принялась хлопотать над порядком на столе.

Откуда-то послышался приглушенный мамин смех — счастливый и беззаботный. Она созванивается с Асумой каждый день, и всё время их общение проходит в такой атмосфере. Вспоминая, как нервно и на взводе проходили такие же контрольные звонки с её предыдущими мужчинами, я успокаиваюсь. Похоже, что с Асумой всё по-другому — легче.

— Ты прости за вот это всё, — аккуратно собирая лишнюю посуду, на Итачи я старалась не смотреть. — Затащили чуть ли не силком, а ведь у тебя наверняка были свои планы.

— Тебе не за что извиняться. Я не жалею, что принял приглашение, — поднявшись со стула, сэнсэй принялся мне помогать, собирая в одну из тарелок скомканные салфетки. Наверное, стоило усадить его, как гостя, на место, но мне хотелось принять его помощь. Его порыв был мне приятен. — Честно говоря, я даже немного завидую. — Я так и замерла со стопкой посуды в руке и удивленно перевела взгляд на Учиху. Он завидует? Чему? — В моей семье атмосфера за столом всегда была очень напряженной. Сколько себя помню, отец не любил разговоры за трапезой, а нам всем приходилось под него подстраиваться и сидеть в полном молчании.

Саске много раз говорил, что их отец — мужчина строгих правил, но я не придавала этому значения. Да, он всегда был довольно-таки угрюм, но мне казалось, что это подобие маски, и что с домашними Фугаку-сан ведет себя гораздо дружелюбнее и мягче.

— Вот как… — на выдохе отозвалась я, когда до меня дошло, что молчание слишком затянулось. Кажется, Итачи впервые рассказал что-то очень личное, хотя всё время выслушивал нечто подобное от меня. — А я боялась, что мы тебя утомили.

Уголки губ сэнсэя дрогнули в теплой улыбке, а моё сердце снова сошло с ума, отбивая на ребрах чечетку.

— Нисколько.

И снова я не выдержала его взгляда и засуетилась, потащив собранную посуду к раковине. Видимо, от волнения руки перестали меня слушаться, и я как-то умудрилась уронить на пол пару десертных ложек, лежавших поверх стопки тарелок. Из груди вырвался обреченный вздох, и стоило мне лишь за ними нагнуться, как уши прострелил неприятный звук бьющейся керамики. Я уж было подумала, что это снова моя персона отличилась грацией и слаженностью движений, но, обернувшись, поняла, что с выводами поторопилась. Осколки тарелки, павшей смертью храбрых, лежали у ног Итачи.

— Прости, — он сразу же опустился на колени и принялся их собирать.

— Эта тарелка за пятьдесят йен, не извиняйся, — отмахнулась я и поспешила на помощь сэнсэю, приземляясь напротив.

— Она выскользнула, и… — Еще и салфетки везде. Его волосы то и дело касались моих плеч, и мне еле-еле удавалось абстрагироваться от мысли, насколько близко, неприлично близко, мы находимся.

— Не страшно, правда. Со всеми бывает, — и черт меня дернул добавить: — даже с тобой.

Сэнсэй замер, так и не донеся руку до очередного осколка.

— «Даже со мной»? — Похоже, я сморозила что-то не то, но отступать было поздно. Сказала А — говори Б.

— Ну знаешь… — из моей груди вырвался нервный смешок. — Больно уж ты идеальный.