– Товарищ гвардии полковник! Разрешите обратиться!

– Конечно, Александр Иванович!

– Саша, меня все так называют. Извините, я не знаю вашего имени-отчества, товарищ полковник.

– Павел или Паша. Или Петрович, если это важно.

– Да нет, не важно. Вот мои записи, я их вёл с 22 июня 41-го. Это мои мысли о тактике ВВС. Они почему-то полностью совпадают с тем, что я сегодня услышал в начале дня. Даже названия построений и фигур полностью совпадают. Такое впечатление, что вы читали эту тетрадь, а я её никому никогда не показывал.

– Напрасно, Александр Иванович. Это бы спасло бы жизнь очень многих, которых с нами нет.

– Но вы же применяли те же тактические приёмы, что и я рекомендовал бы применять, причём ещё с 41-го года! Кроме локатора, о котором я узнал только сегодня.

– Вот что, товарищ капитан, давайте сюда вашу тетрадь. Мы её опубликуем, как Наставление по тактике истребительной авиации СССР, под вашим именем.

– А как же вы, товарищ полковник?

– Всё нормально, Саша. Мне моего креста хватит. Ты свой понесёшь самостоятельно. Действуй, «сотка»! Ты на абсолютно правильном пути!

– Науменко приказал принять 16-й полк вместо Исаева. Исаева он забирает к себе инструктором.

– Поздравляю, Александр Иванович. Я «сделал» эскадрилью героев, ваша задача – «сделать полк героев».

– Я постараюсь, Павел Петрович.

Фон у конференции был отменный! Их привезли с раскисших аэродромов, а наш полк и два полка 4-й армии с наших аэродромов продолжали интенсивно работать. Лихолет рассказывал о бомбометании с кабрирования на «живом» примере последнего вылета под Крымскую. Уж больно много там зениток у аэродрома. Лётчики и командиры полков побывали на НП, с интересом рассматривали планшет, наложенный на склеенную двухкилометровку. Посмотреть и потрогать вживую, да ещё и в момент реального боевого дня – это отличные запоминающиеся примеры, а не нудное сидение в зале в томительном ожидании перекура. Естественно, в конце дня в доме культуры возникли многочисленные «почему» к работе собственных командиров, ведь на их «почему так» они получали живой и заинтересованный ответ моих однополчан. Дзусов, например, очень точно определил, что у нас инженерно-техническая служба устроена по-другому, нежели у него в дивизии. Всем понравились наши «кобры» серии «К», манёвренность и вооружение И-185.

Один момент я упустил: не заметил я скромного небольшого плотного человека в форме старшего политрука. Погоны в армии только ввели, и многие ещё ходили в форме старого образца, в том числе и у нас. В петлицах были «крылышки». Он ничем не выделялся среди других лётчиков. Впрочем, это, наверное, ничего бы не изменило. Спустя две недели я проснулся оттого, что почувствовал, что на меня кто-то пристально смотрит. Люда была на КП, на Надежде. Я ночью летал и руководил полётами, поэтому спал у себя на квартире. Открываю глаза: Мехлис. Потянулся, потер глаза, поднялся.

– Здравствуйте, товарищ генерал! Чем обязан?

– Здравствуйте, товарищ полковник. Да вот, хотелось бы узнать: кто вы такой, полковник Титов. Читайте! – Он передал мне политдонесение старшего политрука Ю. А. Жукова. В нем было множество подчёркнутых красным карандашом выражений, типа: «речь и грамотность не соответствуют полученному образованию: 7 классов, аэроклуб, Качинская авиашкола», «легко использует американизмы, сложносочинённые предложения», «уровень инженерных знаний многократно превосходит уровень даже инженера», и тому подобное. Хороший у Мехлиса «писатель».

– Это ещё не всё, товарищ полковник! – И он достал из командирской сумки ещё несколько листов бумаги: Акт графологической экспертизы писем настоящего Титова и моих собственноручных показаний, сделанных в начале 42-го года, с резюме: «Написано разными людьми. Ни одного совпадения». – Так что нам с вами предстоит путешествие в Москву. Необходимо кое-что выяснить, товарищ Титов.

«Хорошо, что не гражданин», – подумал я. Но вслух сказал:

– Извините, товарищ Мехлис, а чем вызвано такое внимание с вашей стороны к скромному командиру полка? Что вас лично во мне не устраивает? Дело, документы из которого вы предъявляете, давно закрыто. Я нахожусь здесь по личному приказанию Верховного, выполняю ответственнейшее задание. А вы, своими действиями, ставите под угрозу его выполнение. Почему такая срочность? В деле сказано, что я получил сильнейшую контузию.

– С ваших слов, полковник. Я и хочу удостовериться, что это так.

– Я не могу сейчас оставить полк, товарищ генерал. Моим здоровьем займёмся чуть позже: в конце мая – начале июня, после выполнения этого задания Ставки.

– А если вы перелетите к немцам?

– Вы ничего более смешного придумать не могли? Делать такой подарок противнику я не собираюсь. Мне проще от вас отбиться.

Мехлис внимательно следил за мной.

– У вас очень крепкие нервы, полковник. И вы абсолютно уверены в своей правоте. Ну что ж, несмотря на то, что вы так и не ответили мне на вопрос, будем считать, что проверку мы проведём после выполнения задания. А почему вы не в партии, товарищ Титов?

– Из-за ареста. Подавал заявление в декабре 41-го. Кстати, Верховный знает о том, что я был под арестом.

– Я это выяснял у него. Он мне сказал то же самое, что и вы. И запретил мне что-либо предпринимать против вас сейчас. Мне просто хотелось увидеть вашу реакцию. После проведения этой операции вам предстоит большое повышение. Это решение товарища Сталина. Кстати, почему вы его называете Верховным, а не товарищем Сталиным?

– Я – человек военный. Для меня он – Верховный Главнокомандующий. В первую очередь. А уж потом – товарищ.

– Разделяете эти понятия?

– Да! С товарищем – можно поспорить, с Верховным – только ответить «есть», и выполнять приказание.

– Товарищ Жуков прав: не соответствуете вы образованию и воспитанию комсомольца Титова. Ну что ж, товарищ гвардии полковник Титов, извините, что разбудил!

– Да ничего, всё равно пора вставать! – В этот момент зазвонил будильник. – Завтракать пойдёте, товарищ генерал?

– Пойду.

Он ещё несколько часов находился в полку, всё осматривал, разговаривал с людьми, рассматривал какие-то бумаги. Очень долго разговаривал с Аксёновым. За обедом мы ещё раз пересеклись.

– У вас просто образцовый полк, полковник. И комиссар ваш мне понравился.

– Он всем нравится! Замечательный мужик и лётчик. И настоящий «комиссар». Вы тут абсолютно правы, товарищ Мехлис.

– Он сказал, что даст вам рекомендацию в партию.

После обеда Мехлис уехал. Аксёнов подошёл ко мне поговорить, но мне было некогда, он немного постоял, но потом дали команду второй эскадрилье на вылет, и он побежал к самолёту. Разговор в тот день так и не состоялся. Но тянуть с этим разговором не стоило, и с партийностью тоже надо было решать вопрос. Судя по всему, мне недолго осталось оставаться в полку. Надо готовить Макеева на полк. Он больше всего подходит. Хотя на моё место явно нацелился подполковник Хабаров.

Через несколько дней в полку появился тот самый старший политрук. На этот раз он представился. Несмотря на его словоохотливость, разговор по душам у нас не состоялся. Между нами навсегда легло то самое политдонесение. Вечером я ему прямо об этом и сказал:

– Юрий Александрович, вы напрасно стараетесь меня «разговорить». Не получится. Если реально хотите написать книгу о нашей авиации, езжайте под Краснодар в 16-й полк, к Покрышкину. Там вам будет много проще это сделать. И люди там замечательные. А начальнику вашему, Мехлису, я найду, что сказать, почему я не хочу вашего присутствия в полку. Подойдите к начштаба и отметьте командировку. Я вас не задерживаю.

Может быть, и зря я так с ним. Ему ведь по должности положено «стучать». Но не люблю я «дятлов». А вот Людмилку… надо бы предупредить. И о том, что может состояться в случае удачного стечения обстоятельств, и о последствиях, если обстоятельства сложатся не в мою пользу. Серёжку жалко. Но от судьбы не уйдёшь. Люда очень хотела этого ребенка, души в нём не чает. Прорвутся! Да и я – не лыком шит. Вот только сведения у меня смертельные. И для меня, и для многих. Ладно, «где наша не пропадала!» «Дальше Кушки не пошлют!» Зацепиться у них не за что! Людмилке сообщил только о визите Мехлиса и о возникших у него сомнениях, не вдаваясь в подробности. О том, что после Кубани что-то произойдёт, а вот хорошее или плохое – я не знаю. И чтобы она берегла Серёжку. Ответ меня просто потряс: «Ему сестрёнки будет не хватать, Машеньки». «Люда, меня может не стать». «Тебя каждый день может не стать. Я устала этого бояться. У нас всё будет хорошо. И даже если тебя не станет, у меня будут твои дети. Они завершат то, что не успел сделать ты. Я приложу к этому все усилия. Люблю тебя, и с твоей смертью это не закончится».