Скандал возник практически сразу, как только «волкодавы» ГРУ не пропустили в палату следователей МВД. При попытке оказать сопротивление «следаки» были мгновенно обезоружены и связаны. В карманах одного из них нашли медленнодействующий яд, разработки лаборатории МГБ, который после применения нельзя было обнаружить. Его «взяли в разработку», и он «поплыл». Сталин буквально взбесился, когда узнал, что «работали» свои. Прямо во время доклада Кузнецова снял трубку и приказал Судоплатову и Абакумову взять под арест Меркулова и Берия. Меркулов открутился, потому что серия этого яда выдавалась по распоряжению Берия. Но должность министра МГБ он потерял, как и работу в органах. Берия от расстрела спас взрыв РДС-2. Он получил на всю катушку – 25 лет. В деле было много неясностей, часть людей, привлечённых по делу, были давно за штатом, видимо работали ещё на кого-то. Но на определённом этапе все ниточки обрывались. Было ещё несколько «странных» смертей. Явно, что работали не только наши, но и ещё кто-то. Поэтому основным обвинением прозвучало «Шпионаж в пользу иностранного государства». Состояние Людмилы было стабильно тяжёлым. Лишь через три недели она пришла в себя.

Я был на совещании в министерстве, решался вопрос о демобилизации лиц 1922 года призыва. Вошел Львов, менять которого я отказался и положил на стол записку: «Она очнулась!». Я извинился перед присутствующими и вышел из кабинета. Пока ехали до госпиталя, мне казалось, что машина еле тащится, и я с трудом себя сдерживал, чтобы не поторопить водителя. Возле палаты пост, но меня знают, но попросили расписаться в журнале. Вошёл. Люда спит. Поправил ей руку, выпавшую из-под одеяла, присел на стул, смотрю на неё. Голова замотана бинтами, под обоими глазами уже жёлтые синяки-очки: перелом шеи, губы опухшие, потрескавшиеся, волос не видно. Вошел Бурденко, взял планшет, висящий на спинке койки, читает. Смотрю на него.

– Па-ша, – послышался хрип.

Повернулся, Люда приоткрыла щёлочку одного глаза. Второй не открывается, заплыл.

– Что… детьми…

– Всё в порядке. – И целую ей руку.

Тут Николай Нилович начинает меня выпроваживать из палаты: «Все, молодой человек! Всё!!! Ей нельзя много разговаривать!» Вошла медсестра и протёрла губы Людмилы.

– Пи…ть…

Бурденко буквально вытолкал меня в коридор. Я подошёл к высокому окну и посмотрел во двор. Там прогуливались выздоравливающие в одинаковых коричневых халатах. На дворе лето, кто медленно прогуливается, кто играет в шахматы на скамеечке. Спустя минут десять вышел Бурденко.

– Павел Петрович! Кризис миновал, судя по всему. Слава богу, что с памятью всё в порядке и рука шевелится. Пальцы на ногах тоже. Судя по всему, спиной мозг повреждён незначительно.

Бурденко вытащил из кармана какую-то упаковку, извлёк оттуда таблетку и сунул себе в рот. Видимо, не очень хорошо себя чувствует. Я не стал задавать вопросы.

Через неделю разрешили привести детей на пять минут. Серёжка расплакался, когда ему сказали, что всё, надо ехать домой. И тихонько поскуливал всю обратную дорогу. Юра ничего не понял и мирно посапывал у меня на руках. В машине он постоянно спит.

Мне не понравилась скорость действия нашей правоохранительной машины: через четыре дня после ареста Специальное судебное присутствие Верховного Суда СССР уже вынесло приговор. Больше походило на расправу. Невозможно за столь короткий срок провести полноценное расследование.

Поэтому я попросил Сталина познакомиться с делом о взрыве и со всеми документами.

– У меня такое впечатление, товарищ Сталин, что кто-то прячет концы в воду.

Сталин внимательно посмотрел на меня. Спустя несколько минут он махнул трубкой. Этот жест обычно означал, что он согласен.

– Хотя, юридически, ты не имеешь права это делать, одна из пострадавших твоя жена, но посмотри, разберись, что там на самом деле. Может быть, ты и прав!

– Да я не сам этим буду заниматься. Есть несколько военных прокуроров и следователей, которых я знаю несколько лет, вот они и займутся. Надо только передать дело из Генеральной прокуратуры в военную. В деле фигурируют военные, и немалых чинов, поэтому всё законно.

Сталин позвонил Вышинскому и приказал передать дело о взрыве в ФИАН в военную прокуратуру.

– Титов пришлёт людей сегодня.

Вышинский не хотел отдавать громкое дело, начал отговариваться, но Сталин рявкнул в трубку, что вопрос уже решён.

– У вас есть вопросы, товарищ Вышинский?

Вопросов не последовало. Дело передали полковнику юстиции Курчевскому, который был у меня в распоряжении, когда я работал в Ставке. Я знал его как умнейшего, въедливого следователя и честнейшего человека. После этого в деле произошёл крутой поворот: вылезли «уши» АК, американцев и IV Интернационала, троцкистов.

Я и Курчевский пришли к Сталину через месяц, и Курчевский ввел его в курс дела. После этого сказал ему, что Берия – невиновен. Да, яд, обнаруженный в кармане исполнителя, действительно из партии, разрешение на получение которой подписывал Берия, но использовался он в другой операции, при попытке устранения одного из руководителей АК. Покушение не удалось, и ампула с ядом оказалась у АК. Через них – у завербованного американцами следователя по особо важным делам МВД. А тот оговорил Берия по заданию американской разведки. Одним ударом они хотели дотянуться и до меня, и до Берия. Сталин, слушая доклад, ходил по кабинету и молча курил. Курчевский замолчал.

– Как получилось, что в ведомости на выдачу яда оказалась подпись именно Василевского?

– Он был одним из оперативников, работавших в Варшаве. Там его и завербовали. А уже потом Берия поставил его следователем по особо важным.

– Берия жив?

– Да, находится в Бутырской тюрьме, в одиночной камере. Вот постановление об освобождении из-под стражи.

– Павел Петрович, привези сюда этого подлеца!

Я привёз Берия на дачу Сталина, по дороге мы почти не разговаривали. Я не заходил в тюрьму, освобождал его Курчевский, который подвёл Берия к моей машине, открыл дверь и показал жестом Берия садиться. Тот нагнул голову и увидел меня:

– Титов, я не давал команду убить твою жену.

– Я знаю. Садитесь, Лаврентий Павлович.

Он сел и повторил фразу. Чуть оглядевшись, спросил:

– Куда ты меня везёшь? Я не приказывал убить твою жену!

– К Сталину, он просил вас привезти.

Я присутствовал при разговоре Сталина и Берия. Как только Сталин его ни называл: и остолопом, и подлецом, и дураком: «Где были твои глаза, – последовало длинное ругательство на грузинском, – когда ты пригревал на груди эту змею Василевского?» Ну и в таком духе. Поэтому я сидел в кресле и слегка улыбался. Это заметил Берия, который, несмотря на испуг, всё-таки наблюдал за обстановкой.

– А почему он улыбается? – спросил он у Сталина.

– Потому, что ты ему жизнью обязан, дурак! Если бы он не забрал дело у Вышинского, ты бы поехал на Колыму, а там у тебя ооочеень много «крестников».

Берия повернул голову ко мне и почти прошептал:

– Спасибо, Павел!

– Всё, езжай мыться! И наведи порядок в тюрьмах. Теперь сам знаешь, каково оно там! Отвези его, Павел Петрович.

Дело Берия пересмотрели в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Приговор отменили. Влепили строгий выговор по служебной и по партийной линии. Но мне показалось, что он сломлен. Уж больно преданно он смотрел на Сталина.

В середине августа Людмилу разрешили перевезти в Крым для продолжения лечения. Она ещё не ходила, плохо подживало колено, но дело шло на поправку. Мы вновь поселились на даче № 1 Министерства обороны, которую доукомплектовали врачами санатория ВВС. Они взялись за её коленку вплотную. Остриженная голова несколько её раздражала, но я её успокаивал, что волосы не голова, отрастут и скроют два здоровенных шрама на задней части головы. Кроме того, у неё ожоги на спине, они постоянно чесались, так как начали подживать. 27 августа она сделала первые несколько шагов, без костылей.