Повод для улыбки на оставшуюся ночь.

А Брук вымокшая вбегает в прихожую небольшого пляжного домика. Закрывает за собой дверь, оставаясь в полной темноте наедине со своими мыслями и переживаниями. Девушка прижимается спиной к двери, прикрыв веки, и на время погружается в окружающую её тишину.

Она вновь остается одна.

И нехотя дает мыслям свободу.

Разжимает тяжелые веки. Перед глазами плывет от слабости и выкуренной еще в школе травки. Девушка вяло ступает по паркету, стягивая с плеча ремень спортивной сумки. Та падает на пол. Пальцы лезут к мокрой ткани кофты. Тянет. Снимает. Неприятно липнет к коже. Девушка минует поворот на кухню, проходит сразу в гостиную с панорамными окнами до потолка, через которые виден волнующийся океан. Девушка стягивает резинку с мокрых волос. Опускает руки. Смотрит перед собой.

Ей… бы выпить, что ли.

Внезапно звенящая тишина нарушается скрипом половиц. Глаза Брук распахиваются гораздо шире. Голова чуть дрогает в сторону плеча.

Он выходит с кухни, с опаской шаркнув к гостиной.

Он не думал, что они пересекутся. Только не тут.

Ведь этот домик был подарен именно ему.

Почему она здесь?

Брук приоткрывает рот, с волнением глотая воздух, и с таким же личным ужасом оборачивается, устремив свой тревожный взгляд на вышедшего из темноты прихожей парня.

— Норам?

***

Бледный потолок. Стены комнаты пропитаны запахом никотина, особенно та, что находится у изголовья кровати, покрытая разводами от баллончика с красками в стиле Ван Гога. Он курит на протяжении оставшихся часов. Курит одну сигарету за другой, сидя на краю кровати и прислушиваясь к шуму за окном. Стихия постепенно унимает пыл. К серому, бледному утру дождь прекращает накрапывать — и помещение забивается тишиной. Неприятной пустотой. В его голове никаких мыслей, есть только пронизывающая конечности тревога. И непередаваемый страх за содеянное. В какой-то момент парень утрачивает связь с разумом, замирает, просидев без движения около получаса, и приходит в себя лишь тогда, когда слышит стук каблуков за дверью. Роббин возвращается.

Бросает взгляд на часы — семь утра. За окном пасмурно, мрачно. Атмосфера угнетает, он долгое время пытается вытянуть из последней сигареты никотин, после чего бросает её окурок в кружку с холодным кофе и ложится на спину, согнув одну ногу в колене. Смотрит в потолок. Ладонь правой руки ползет под затылок, левой — ложится на напряженные мышцы живота, пальцы принимаются лихорадочно барабанить по мятой ткани белой футболки. Отяжелено дышит, то и делая, что прикусывая губу, после увлажняя её кончиком языка. Без остановки. Признаки нервозности на лицо.

Ерзает головой, плечами, поясницей, вытянутой ногой. Что-то копошится в животе, не позволяя принять усталость. Чувство изнеможения не служит причиной для погружения в сон, наоборот, высасывает все силы, оставляет крутиться в переживаниях.

Верно, Дилан О’Брайен на протяжении мучительных нескольких часов изводится от мыслей о неправильности. Это третья волна — осознание. Сначала твой рассудок накрывает пелена желания, и ты яро плюешь на все возможные «против», затем приходит отрезвление, после которого эти самые «против» поднимаются на поверхность, и ты прокручиваешь события, выбираясь из тумана. И, наконец, осознание. Ты в ужасе.

Дилан осознал. И теперь его глотка предательски сдавлена цепкими пальцами вины и сожаления. Он все испортил. Абсолютно все.

Что ему теперь делать?

Дверной скрип, Дилан не поворачивает головы, лишь сильнее хмурит брови, впиваясь острым взглядом в пустоту перед собой. Роббин исследует дом и его обитателей, чтобы убедиться, что все в порядке. Ситуация была крайне опасной, Роббин хотела отправиться домой, проследить за порядком здесь, но ей просто не позволили покинуть здание больницы. Женщина заглядывает в комнату, сразу сморщившись от стоявшего в помещении запаха никотина. Такого плотного, словно кто-то намеренно выжег пачек двадцать сигарет. Ладонью махнула перед лицом, словно отгонят дымок, и без разрешения проходит по комнате к зашторенному окну, распахнув тяжелую ткань и открыв створку, впустив тем самым прохладный воздух, пропитанный запахом дождя, влажной травы и листвы и хвойным, морским ароматами. Вдыхает, опираясь на подоконник, и оборачивается, стрельнув взглядом на сына, бодрствование которого только сейчас замечает:

— Не спишь? — проходит к тумбочке, чтобы забрать кружку и помыть, а то этот тип превращает свою комнату в склад посуды. — Как вы тут ночь пережи… — поднимает кружку, с отвращением вглядываясь в окурки, плавающие в темной жидкости. — Фи, — переводит внимание на сына, желая сделать замечание и напомнить, что она просила не курить в доме… Не курить вообще, но Дилан перебивает, продолжив хмуро пялиться в потолок:

— Побудешь матерью немного?

Доброе утро, Роббин, твой сын считает, что ты совсем никудышный родитель. Мило.

— Ну-у… — женщина стучит пальцами по кружке. — Допустим, — решает не обижаться на поставленный вопрос. Не стоит забывать, матерью какого ребенка она является. Быть родителем для Дилана О’Брайена дело не из простых. Он нечасто обращается к ней за советом или помощью, поэтому Роббин невольно напрягается, отогнав легкую сонливость, чтобы быть готовой к любому вопросу, но парень вдруг оглушает её молчанием. Видно, как он нервно покусывает внутреннюю сторону щеки, явно пытается подобрать слова, но ему непривычно заговаривать с ней о чем-то, что его беспокоит, а волнение написано на его лице, оттого женщина не сомневается, решаясь подтолкнуть сына:

— Что случилось? — присаживается на край кровати, поставив кружку на место. Исследует выражение лица Дилана и сощуривает веки, с подозрением покосившись на него:

— Что ты сделал? — парень заметно сглатывает, забегав холодным взглядом по потолку. Роббин наклоняет голову, интересуясь уже мягче:

— Ты кого-то обидел? — удивительно, но ей удается верно поставить вопрос, ведь О’Брайен реагирует на него, вздохнув:

— Думаю, да.

Роббин хмурится, но выглядит удивленной, даже голос звучит задумчиво:

— Ты редко заботишься о чувствах других.

Дилан закатывает глаза, устало проронив:

— Мам…

— Ты резкий, — женщина смотрит куда-то поверх сына, — грубый, заносчивый, высокомерный…

— Maman (франц. «Мама»), — парень накрывает ладонями лицо и хорошенько надавливает, принимая свое обреченное положение.

— С тобой очень сложно вести здоровое общение, — Роббин продолжает свое рассуждение вслух, — поэтому я удивлена, каким образом ты смог приспособиться в обществе. Мне все больше верится в то, что не ты подстраиваешься под социум, а он под тебя. Такая давящая, морально угнетающая личность, — качает головой. — Если ты полагаешь, что задел чьи-то чувства, я убеждена, что тебе не кажется.

О’Брайен раскидывает руки в стороны, всё-таки взглянув на женщину:

— Материнская поддержка равно унижение?

Губы Роббин расплываются в улыбке. Она опускает глаза на сына, испытывая неподдельное наслаждение от услышанного. «Материнская поддержка». Он только что признал, что потребовал от неё именно поддержки. Это редкость для Дилана. Для парня, который «я сам все знаю, я сам себе на уме, идите в задницу».

— Ты как обычно видишь только одну сторону медали, — женщина не пытается греть его улыбкой. Вряд ли О’Брайен когда-нибудь признается в необходимости хотя бы иногда лицезреть мать в хорошем настроении.

— Да ну? — он щурится, вновь уложив ладони на живот, чтобы подергать ткань футболки пальцами. Роббин ерзает на краю кровати, положив одну ногу на другую, и упирается локтем на колено, подперев ладонью щеку:

— Расценивать твою личность исключительно с негативной точки зрения глупо. Из вроде как отрицательных черт вытекают и положительные, — переводит взглядна сына. — Я не стану их перечислять, а то опять зазвездишься, — тот фыркает, но не оспаривает, продолжив молчаливо ожидать дальнейших слов матери, которая садится прямо, опираясь руками на кровать: