«Понятно», — молвлю про себя, поднявшись и сделав короткий шаг к столу:

— Смотрю, ты подготовлен, — осматриваю его в поисках необходимых предметов первой помощи. Сколько раз мне приходилось помогать девочкам из приюта или больницы? А матери? Будучи ребенком я уже была осведомлена, что и как требуется делать.

— Я уж подумала, ты слабонервный — и тебя от вида крови так штырит, — продолжаю улыбаться, взяв бинт, вату и перекись с мазью для обработки от возможно попавшей грязи. — А ты просто нажрался, — возвращаюсь к сдержанно молчаливому парню. — Сорвался, да? — ума не приложу, как ему удается в таком состоянии не срываться на меня, а ведь я не скрываю того, как пытаюсь поддеть его самолюбие. Вновь сажусь на паркет напротив Дилана, который с необъяснимым хмурым вниманием следит за тем, как капли крови медленно набираются, стекая по его татуированной коже. Лицо выражает такое напряжение, что мне становится немного не по себе. Приподнимаюсь, стоя на коленях, и без получения разрешения давлю на повреждение жидкость перекиси, которая начинает шипеть и пениться, смешиваясь с кровью. Завораживает. Увлекаюсь происходящим процессом, позабыв о парне, который не оставляет меня наедине с собой, достаточно грубым и уверенным для нетрезвости тоном процедив:

— Я не хочу умереть.

Понимаю. У него развязан язык. Он пьян. Но правильно говорят: «Что у трезвого на уме — у пьяного на языке». Его правда беспокоит перспектива покончить жизнь самоубийством? Я щурюсь, не подавив улыбку:

— Это не смертельно, Дилан, — его рана не настолько глубокая, чтобы так переживать.

— Я не хотел, — он продолжает хмуро наблюдать за каплями перекиси, смешивающимися с кровью. — Оно само, — понимаю, о чем он.

— Знаю, — решаю говорить с ним, раз уж он сам начал. — Ты не хочешь, — беру вату, начав протирать ею рану. — Это очевидно.

Оцениваю наступившее молчание. Дилан наверняка обдумывает мои слова, кажется, он не совсем понимает, к чему я веду, поэтому его хмурость оправдана:

— В каком смысле? — сколько раз он запинается, пока выговаривает данный вопрос? Стреляю на него коротким взглядом, оценивая выражение лица. Так, он вроде не злится, хотя, кто его знает? Порой мне тяжело разобраться в его эмоциях, когда он трезвый. О чем может идти речь сейчас, пока его сознание тонет в темноте из-за спиртного? Но, думаю, хуже ему не будет, если я раскрою свои мысли:

— Во-первых, ты не сможешь, — начинаю, принявшись давить мазь на ватку. — Сделаешь это, но тут же постараешься себя спасти. Ты достаточно стойкий, чтобы выдержать помутнение, — сложно вот так спокойно высказывать свое мнение, мне в трезвом состоянии тяжело формулировать мысли, а тут я после принятия алкоголя. — Во-вторых, ты слишком любишь свою мать, — очевидный факт, который решает буквально всё. — Тебя заботит то, как она это переживет, — прижимаю сильнее ватку к сгибу его локтя, предпочитая не поднимать глаза на парня, зная, что он хмурым взглядом сверлит мне макушку, пытаясь понимать посыл моих слов. — Люди часто не думают, они эгоистично совершают подобное, а их семьи разрушаются, — вдруг вспоминаю один из типичных примеров, которых повидала более нескольких десятков за свои семнадцать лет. — Был один парень в больнице. Когда его матери сообщили, что сын предпринял попытку самоубийства и бросился на трассу, у неё случился инфаркт. Полагаю, у женщины было слабое сердце, вот и не выдержало. Его отец запил из-за смерти жены, плюс, его сын долгое время находился в коме. Погиб. Бродил пьяный по ночным улицам, его решили ограбить, забили до смерти. Теперь этот парень один. Его сестру забрали в детский дом, а он сам несовершеннолетний, понимаешь? — беру бинт, осторожно обматываю им поврежденный участок. — Вот так, из-за его эгоистичного желания разрушилась семья, поломалось несколько жизней, — закрепляю, чтобы ватка с мазью под белой тканью не сползла с раны. — Мы наивно верим, что наша смерть ни на что не повлияет, но если кто-то действительно так считает, значит, он еще совсем ребенок.

— А что насчет тебя? — не ожидаю, что Дилан так скоро «морально очухается», задав мне вполне адекватный вопрос, на который я реагирую, подняв голову:

— М? — смотрю на парня, а тот без доверия косится на меня, пальцами сдавив перебинтованную руку:

— Ты ведь намеренно доводишь себя до истощения, так? — догадывается, высказывая свои подозрения. — Опять навязываешь нравоучения, которым не следуешь?

Но от поставленного вопроса моя улыбка становится только шире, ведь знакомое чувство тоски в груди усиливается:

— Мне некого терять, — это простая для понимания истина. — Поэтому меня это не может касаться, — и не даю Дилану каким-либо образом оспорить мои слова. — Знаешь, что я думаю? — беру бутылку, присев полностью, и нервно стучу пальцами по стеклу, ожидая, когда О’Брайен помассирует пальцами сжатые веки, после ладонями скользнув к затылку шеи, и опустит руки, сцепив их, локтями опершись на колени:

— Ну, — кулаки прижимает к подбородку, с язвительным напряжением уставившись на меня, а я в ответ улыбаюсь довольно скромно, ничуть не пытаясь утаить своих мыслей:

— Ты обязательно предпримешь попытку. На эмоциях. Тебе это будет на пользу.

Продолжаю напрямую смотреть на О’Брайена, отчетливо прослеживая, как процент проявления хмурости на его лице увеличивается, а в глазах проявляется больше непонимания:

— Что? — наконец, прикрыв веки, будто бы ему так проще осознавать, выдавливает, наклонив голову, подперев висок кулаком. Я успеваю сделать пару глотков горького, уже теплого напитка, и, скользнув по влажным губам пальцами, отвечаю:

— Некоторым людям требуется впасть в крайность, чтобы осознать, чего им на самом деле нужно. Хочешь открою тебе секрет? — мне нравится то, как сонный уставший парень насильно выдергивает себя из полумрака сознания, чтобы побеседовать со мной подольше. — Если честно, никто не хочет умереть. Люди лишь пытаются убежать.

— От кого? — бормочет, сощурено смотря на меня. Нелепый вопрос, ведь ответ очевиден:

— От самих себя, — на моем лице проявляется легкая хмурость, но она быстро испаряется, когда поднимаю одну ладонь, указательным пальцем ткнув в лоб О’Брайена, надеясь, что сейчас он не настолько пьян, чтобы пропустить мой намек.

Главный враг. Он здесь.

Давлю ему на лоб, забавляясь реакцией — хмурится, морщится, веки сжимает.

Исключительно в голове каждого человека.

Убираю ладонь, осторожно поднимаясь с пола, и делаю короткий глоток, шагая спиной назад, чтобы наконец оставить Дилана в необходимой для него тишине:

— Спокойной ночи, — понимаю, что мое пожелание в данной ситуации неуместно, но О’Брайен точно отрубится. Возможно, под утро, но уснет, поэтому веду себя вежливо. Дилан лишь сжимает губы, кивнув мне головой, после чего откланивается назад, рухнув спиной на кровать. И лежит, прикрыв веки, продолжив прижимать согнутую руку к груди. Забавная у него все-таки реакция на стрессовую ситуацию.

Разворачиваюсь, переступаю порог и прикрываю дверь.

Мне нравится, что этот человек такой неоднозначный. Было бы скучно, если бы он являлся на все сто процентов идеальным по меркам нормальных людей.

***

Головная боль ощущается сквозь сон. Вчера Брук Реин выпила слишком много, чтобы избежать неприятных последствий. На протяжении долгой ночи девушка ворочается, в полусне сражаясь с покалыванием в животе. В висках скачет давление, появляется одышка. Тяжелые вздохи сопровождаются обильным потением, вызванным сновидением в образе тревоги, которая, выходит, не оставляет её в покое даже в ночное время, когда, по сути, Брук должна хорошенько отдохнуть. Но у неё не получается набраться сил. Даже физически её тело сохраняет прежнее напряжение.

Холодный свет со стороны окна касается кожи щеки. На дворе утро, шумный ветер треплет тяжелую ткань штор, проникая в комнату. Девушка морщится, ерзает, лежа на спине, ладонями скользит по мятому одеялу, сваленному на животе. Ноги замерзают. Кончики пальцев леденеют от внезапного омерзительного вздоха, который слетает с её губ, сопровождаемый коротким мычанием.