– А тебе понравилось то, что я сделал тебе в туалете, папочка? – он уже лежал в постели, я очень медленно, из-за ступора, переодевался.

– Луи, – я сел на кровать боком к нему, – я люблю тебя.

– По-взрослому? – он был раскрыт.

– Да, – я стал тащить его за ногу к себе, он не сопротивлялся, но и не помогал.

– Я тоже люблю тебя по-взрослому, папочка, – он закрыл лицо подушкой.

– Да? – я прошелся рукой, щекоча, вверх по ноге до низа живота, что выглянул из-под рубашки и пижамных штанов. Резинка нижнего белья дернулась. – По-взрослому? – я тянул его рубашку вверх, наклонялся к его смуглому телу. – А не врешь? – оставил поцелуй возле пупка.

– Гарольд… Папочка, – сказал он в подушку, убрал ее с лица, но не отпустил. – Уже пора спать, – еще пара поцелуев на животе, поднимаясь к солнечному сплетению. Луи засмеялся. – Хватит, щекотно же, – посмотрел на меня. – Гарри! – выкрикнул, когда я стал быстро щекотать его.

После того случая мы стали куда ближе, чем были до этого, теперь Луи делился всем, что его волновало, что его расстраивало. Не стоит упоминать, что я несколько раз находил его в ванной плачущим, вместе с фотографией родителей, но такой небольшой разрядки хватало ему на недели две, может три, я поддерживал его. На улице мы не вели себя настолько открыто, одно сомнительное издание выпустило в свет статью о том, что мальчик находится в сексуальном рабстве, потому что так сказала одна учительница, которая преподает что-то у Луи. Я не отреагировал на это, Луи как-то тоже, но общественность подняла эту тему, и вскоре закрыла ее, когда ко мне в квартиру одним пасмурным вечером нагрянул полицейский, который вежливо расспросил меня о Луи и Луи обо мне. Пришлось рассказать ему все, хотя об этом знали только ректор и Елена, он пообещал держать это втайне, журналистам сказал только, чтобы те заткнулись, иначе за распространение таких слухов им будет грозить минимум штраф, максимум – закрытие издательства и переиздание закона о свободе печати. То есть, я рассказал ему все то, что посчитал нужным рассказать. Наши отношения не заходили очень далеко, для людей я заботливый отец.

– Ты думаешь, мне стоит? – я посещал некоторые из тренировок Луи, особенно те, что они проводили на сцене театра.

– Конечно! – он лучше всех знал постановку «Щелкунчик», Елена хотела подготовить его к фестивалю. Это могло привлечь к мальчику некоторых особ.

– Я боюсь, я же не настолько хорошо танцую, тем более мы учим совсем не то, что надо для фестиваля, – мы возвращались домой, он был не уверен.

– До фестиваля еще два месяца, ты успеешь подготовиться, – я не заставлял его, пытался доказать, что это действительно прекрасный шанс.

– Правда?

– Луи, я верю в тебя, ты должен попробовать.

– Я не думаю, что у меня получится, – уверенность в себе испарилась.

– Давай ты начнешь готовиться, но если передумаешь, то откажешься?

– Ладно.

Люди спрашивали меня о сыне, всем было очень интересно. Нью-Йорк Таймс ничего более обо мне не писали, разве что, мои картины наконец-то вернулись в город, Метрополитен-Музей почетно расположил их у себя, в зале с классиками, вроде да Винчи, Пикассо, Ван Гога, Санти. Я думал вернуть их родителям. Я перестал рисовать на некоторое время, картины получались однотипными, везде Луи выглядел одинаково, мне хотелось проветриться. Холода медленно подходили, я думаю, организм Луи не был готов к такому, морской климат в Аллоше приносился с Марселя, там никогда не было холодно, мальчик быстро заболел. Мы не могли сбить температуру несколько дней, к счастью, детский терапевт быстро нам помог. Приближалось Рождество, перед которым следовал день рождения Луи. Мы отметили его в детском кафе, куда позвали нескольких детей, взрослых из нашего окружения. Луи был рад. Я не знал, что именно подарить ему, портрет уже давно был нарисован, очень красивый, висел в моей студии. Мы вернулись домой очень уставшими, полными восторга и веселья.

– Мы утром едем к твоим родителям? – мы закинули подарки под сверкающую елку в гостиной.

– Ага, – свет горел в прихожей, – утром поезд.

– Может мы позже приедем? – мы с Луи грузно упали на диван. Детские игры были очень веселыми и тяжелыми.

– Нет, моя мать будет злиться, – смотрели на огни.

– Уф, – он вставал, я потянул его за руку на себя, – Гарри…

– У меня тебя есть подарок, – он сел на меня, положил голову на плечо.

– Ты мне уже много всего подарил, – он вздохнул, в квартире было очень жарко, мы сидели в теплых свитерах.

– Это кое-что особенное, – я достал из кармана брюк цепочку с небольшим кулоном. – Смотри, – он мало что смог разглядеть при свете гирлянды и еле доходящему к нам свету от лампы в прихожей.

– Это что, настоящее сердечко? – подвеска была сделана из чистого серебра, форма подгонялась под натуральное человеческое сердце.

– Да, – я помог застегнуть цепочку, Луи спрятал кулон под ворот свитера.

– Я люблю тебя.

– По-взрослому?

– По-взрослому.

Я медленно стягивал его утепленные джинсы, под ними прятались потерявшие свой загар, немного красные и горячие бедра. Луи лежал на кровати, я навис над ним, его глаза блестели при свете уличных фонарей. За штанами на пол пошли носки, Луи был расслаблен, щеки горели. Свитеров на нас уже не было, я поставил колено на кровать, поцеловал Луи, мои отрастающие волосы мешали, он попытался заправить прядь за ухо. Пальчики его ощупывали кулон, он смотрел куда-то за мной, глаза налились слезами, я не придал этому значения. Я запустил руки под футболку, его соски уже были твердыми, грудь вздымалась высоко, но размеренно. Я аккуратно ощупал его ребра, целовал шею, Луи мял кулон в руках, как-то сопел носом. Я опустил руки к бедрам, мягко сжал левое, мальчик выдохнул.

– Луи? – посмотрел на меня. – Все в порядке?

– Я не, – отпустил кулон, уставился в потолок. – Я хочу спать, – снова взглянул на меня.

– Хорошо, почему не говоришь ничего? – я встал.

– Не знаю, – он поднялся на колени, поворачиваясь, дополз к подушке. – Прости.

– Не за что извиняться, Луи, в следующий раз скажешь сразу, договорились?

– Да.

Точно не знаю, во сколько он проснулся, но намного раньше меня. Луи быстро утер слезы у зеркала в ванной, когда я постучался, ничего не сказал. Первый день рождения и Рождество без родителей дались ему тяжело. Он не хотел показывать этого, в поезде тоже мало говорил, я думал, что в Вашингтоне он развеселится. И Луи действительно посветлел, когда наш поезд остановился на вокзале, когда нас встретил водитель. Мы приехали туда рано, папа был рад нас видеть, мама стояла с чашкой в руках, приветливо улыбалась.

– Санта кое-что оставил для тебя, Луи, – отец пошел с ним в гостиную, наши вещи понесли в комнату.

– Я надеюсь, ты сделал из него человека, – мать была собой.

– Нет, мам, у меня нет времени его воспитывать, – я так же уходил в гостиную.

– Ты можешь доверить его нам.

– Мам, ты же знаешь, – я шел медленно. – Где сейчас Джемма?

– В Канаде, вместе с мужем и детьми.

– Что они там делают?

– Отдыхают.

– Мама, она видеть тебя не хочет, – останавливаюсь. – Прими это уже наконец.

Я продолжаю идти, размеренно, мама смотрит вслед, ничего более не говорит. Она не хотела принимать этого. Но Джемма разговаривала со мной пару дней назад. Она попросила купить билеты на фестиваль. Моя сестра говорила, что она не может простить себе кое-что, что она сделала. Я поддержал ее, хотя не одобрил поступок. У них с мамой не было ничего общего.

– Вы знаете, я не верю в Санту, – Луи сидел на полу у огромной рождественской елки, – но спасибо за все это.

– Погоди, ты не веришь в Санту? – папа изображал удивление.

– Нет, его не существует, – почти все подарки были для Луи.

– Как не существует?!

– Пап, ему уже тринадцать, он на это не клюнет, – мне принесли кофе. Настроение сразу улучшилось.

– Ты же поверил, – Луи засмеялся. – Гарри до пятнадцати лет верил в Санту.