Йоахим сидел в капитанском кресле, задавая курс «Орфею» через мини-панель управления на подлокотнике. Лата работала за инженерной консолью – ей нужно было подготовить орудия и щиты к встрече с Энтерпрайз. И руководила здесь она – Йоахим лишь исполнял приказы.

И как же не хватало Хана. Лата была умным, смелым и уверенным руководителем. Но она не была Ханом.

– Засекла, – её ровный голос, – недалеко.

– Снизить скорость? – Йоахим в капитанском кресле чувствовал себя неуверенно. Это место Хана. Место Йоахима – подле него.

– Увеличь до варп-восемь, – она, не вставая, перекатила своё кресло к консоли связиста, запустила диагностику связи. – Пройдём вдоль фронта шторма, так они дольше не смогут с нами связаться. Сканеры показывают, что у них что-то с энергосистемами... пока не могу понять, но большая часть энергии корабля направлена на силовые щиты внутри корпуса. Снаружи лишь стандартный дефлекторный щит, защищает обшивку от излучения и мусора.

– Заражение, – сказал он тихо. Они знали о судьбе «Энтерпрайз» только то, что было в базе данных «Орфея» из последних принятых сообщений: корабль поразила неизвестная болезнь, и они отправили просьбу о помощи. Но ни слова об их господине. – Как думаешь, Хан…

– Нет! – горячо возразила Лата, на секунду обернувшись в кресле и полоснув его огненным чёрным взглядом, как ножом. – Он жив. Не смей думать иначе.

У Йоахима сжалось сердце. И вторя этому мгновенному страху, холод прошёл и по крыльям.

– Конечно, Хан жив, – сказал он вслух. – Я боюсь только, что его держат в плену.

Остаток пути прошёл в молчании. Лата вглядывалась в экран навигации. Насколько знал Йоахим, в её голове сейчас рождаются стратегии боя, она просчитывает характеристики Энтерпрайз, указанные в базе кораблей Федерации, и излюбленные тактические приёмы капитана Кирка. Лата была бойцом ума. Йоахим предпочитал работать руками.

Несколькими уровнями ниже – в инженерном отсеке – работало ещё пять человек. Просто люди, которым было обещано место рядом с Ханом и улучшение генотипа.

Остальной экипаж плыл в холодной пустоте космоса где-то в пятидесяти световых годах от них. Плыл их куратор, доктор Снейка, с перерезанным горлом, плыл капитан Ортега. Двадцать две загубленные жизни за семьдесят братьев и сестёр, которых ни Йоахим, ни Лата, ни Хан больше никогда не увидят.

Сколько ещё погибнет в этой войне, протянувшей за ними ледяную лапу сквозь столетия в криосне?

– Они всё же пытаются нас вызвать, – сказал он Лате, увидев, как замигал сигнал входящего на панели связиста.

– Отправь стандартное приветствие, мы почти рядом. Пусть думают, что спешим на помощь.

Их команда втроём управилась меньше чем за полчаса. Хан притащил в раздевалку труп, они с Пашкой модифицировали фазер, чтобы он мог пробить блок «неприкосновенности» вокруг растительного клубка. Далее на полу были расставлены мини-генераторы силовых полей; когда блок на трупе был пробит, одно из щупалец клубка было отрезано тем же фазерным лучом, а Хан подцепил его длинными щипцами, сразу же поместив в ещё одно силовое поле, после чего МакКой с мини-пульта активировал генераторы. И теперь растительный клубок бесновался внутри расширенного поля неприкосновенности посреди раздевалки. Щупальца разметали по полу пояс, остатки одежды и кости, наполовину словно растворённые в кислоте – всё, что осталось от тела человека. Пашка утверждал, что видел в переплетении растительных лиан ботинок.

– Да ты посмотри, – МакКой склонился над образцом настолько, насколько позволяло силовое поле. Кусочек щупальца, отрезанный от большого клубка, вяло шевелился на картонной коробке. Положенный рядом трикодер фиксировал большой процент накопленного в растительных тканях дорсалия. То, что это дорсалий, трикодер понял с большим трудом – поскольку перед ними, несомненно, был неизвестный земной науке изотоп.

– Растение как будто отравлено этой ерундой. Имей оно подобие нервной системы, я бы сказал, что поведение этих клубков вызвано её разрушением под воздействием излучения…

МакКой потрогал щупальце длинными реплицированными щипцами. Теми самыми, которыми Хан вытаскивал растительный образец. На прикосновение оно не среагировало, даже не трепыхнулось. И вообще, после того как Хан отрезал это щупальце от основного «клубка», оно больше не подавало особых признаков жизни. В это же время основной клубок продолжал бросаться на стенки расширенного щита.

По уху прощекотали кудряхи Пашки.

Они стояли рядом друг с другом на четвереньках. Пашкино крыло в наглую улеглось на его спину, но МакКою было уже не до этого.

– А дорсалия-то всё больше, – тихонько сказал Чехов. – И при этом нестабильного дорсалия. Откуда, Боунс, если оно в закрытом силовом поле? Тут щас распад тканей начнётся.

– Уже начался, – МакКой едва не ткнулся носом в силовой барьер, сильно щурясь. Глаза болели от недосыпа, всё остальное ныло от усталости. – Вообще-то при таком быстром распаде должна выделяться энергия…

– Должна, – согласной совой ухнул Пашка. – А она как будто – бух! – и в никуда. Чертовщина.

– А ну не выражайся, по крайней мере, при старших, – поддел его МакКой, вглядываясь в данные на дисплее. Это была их любимая с Кирком подколка в отношении мелкого.

– Ой смотрите-ка, кто-то тут щас песком весь иссыплется, – Чехов несильно пихнул его локтем.

И они стали наблюдать дальше. МакКой даже забыл до времени о Хане, расхаживающем позади них.

Так прошло ещё полчаса; у Боунса затекли ладони и колени, которыми он упирался в пол. Пашка подсогнул второе крыло, мелкий гадёныш, и тоже уложил его на старую докторскую спину. Да ещё и шевелил им, потому что с перьев соскальзывало.

Ткани растительного организма распадались из-за накопления в них дорсалия. Дорсалий распадался сам по себе – потому что был нестабилен. Период полураспада исчислялся минутами. Энергии вовне почти не выделялось.

– В чистом виде, – пробормотал себе под нос Пашка. – Как вам такое, адмиральские задницы, чистейший, только слегка, чуточку совсем нестабильный дорсалий… можем даже в коробочку упаковать.

Ещё через полчаса от растительного щупальца остался только сероватый прах-пепел и немного дорсалиевой пыли. Такая же смесь, что покрывала коридоры планетоида и застывшую землю в оранжереях.

– Зато понятно, откуда взялась наша радиация, – сказал Пашка, с выдохом плюхаясь на задницу. – Этот дорсалий как будто жрёт растительные ткани, и потом, знаешь, погибает сам.

МакКой тоже уселся на пол. Колени ныли.

– Намекаешь, что вроде как триббл на планете, где для него нет сокращающей популяцию угрозы?

– Ну ага. Дорсалий – наш триббл, – Чехов почесал кудряхи и уставился на него светлым до кристальности взглядом. – Запускаем его в растение – и он начинает жрать растение и размножаться. Растение заканчивается, популяция трибблов – атомов дорсалия – начинает умирать с голоду. В нашем случае – распадаться.

– Вы кое о чём забыли, – мурлыкнуло прямо у уха. МакКой чуть не подскочил от неожиданности – оказывается, Хан, склонившись, стоял прямо за ними. – Никто его в растение не запускал.

– Но у нас целый планетоид дорсалия, – Пашка аж руками всплеснул. – А заражение началось с планетоидных оранжерей.

– А как при этом ткани человека превращаются в ткани растения? Тоже, хочешь сказать, из-за дорсалия? – недовольно спросил МакКой, пытаясь игнорировать тянущее ощущение между крыльев – куда усевшийся рядом Хан положил ладонь. – Пашка, а тебе не кажется, что это очередной твой «живой зефир»?

– Да почему?! – взвился мелкий. – Он и есть живой… В смысле, дорсалий, а не зефир. Все признаки: питается, размножается, умирает.

– Я думаю, нам не хватает наглядности.

Ладонь между крыльев слегка погладила спину и исчезла – Хан поднялся, вытащил свой падд.

– Леонард, передай на падд данные с трикодера.

МакКой поспешно натянул защитные перчатки и погрузил руки в силовое поле, беря с картонной коробки трикодер.