– У меня был очень тяжелый день, Элайджа! – его слова стали для меня красной тряпкой. Бокал шампанского угрожающе ходил ходуном, пока свободная рука порывисто жестикулировала в такт разгоряченным словам. – Сначала этот Рид с его похабными желаниями, потом Коннор и его нахальство! А теперь еще и какой-то сраный урод, который решил оставить на тебе пару отметин! Только утром я убедилась в том, что нихрена не могу чувствовать к другому человеку, по сути поставила на себе крест, как на женщине, а тут оказывается, что я еще и специалист хреновый!
Комната вокруг меня нагревалась, как воздух вокруг кипящей кастрюли. Я понимала, что мои речи могут быть неприятны боссу, что недавно получил по морде, однако не могла остановить вырывающийся наружу пыл. Не говоря уже о том, что тот подогревался внутренним вулканом от воспоминаний теплых пальцев на бедре. Какая необычная, но приводящая в восторг смесь из страсти и ярости. Этакий коктейль Молотова, где воспламеняющейся жидкостью служило острое желание заполучить девианта, фитилем стал гнев за избитого начальника. Зажигалку в руке держал Камски, и он же с уверенностью в своих действиях ее использовал.
– Мне так стыдно за то, что произошло на приеме, – не знаю, что именно я подразумевала: отвечающее на руки Коннора тело или же побитое лицо руководителя. Тем не менее, мистер Камски был уверен во втором, молча слушая мою тираду. Я же начинала чувствовать вкус горечи и вины в горле, натягивая голосовые связки в готовности разреветься. – Я каждый день разрываюсь на части от страха одиночества и страха не успеть вовремя тебе на помощь. Ненавижу себя за сегодняшний день, и еще больше ненавижу себя за то, что не оказалась рядом с тобой…
Это был мой пик. Я не врала в своих чувствах, ведь они переполняли меня, как переполняет озеро плотину в момент ливня. Его волны вот-вот перебегут дозволенный порог и вырвутся наружу. Губы были плотно сжаты, глаза начинали слезиться. Да, я больше не доверяла Камски, и все же все еще слишком сильно боялась за его жизнь. Глупая… ты ведь всего лишь игрушка в руках ребенка, что старается отобрать свою собственность у другой маленькой девочки Эмильды в огромной песочнице.
– Прости меня, босс, – не справившись с нарастающим чувством вины, отчужденно прошептала я. – Прости, из меня плохой работник.
Комната озарялась искусственным пламенем камина, голубым свечением новостной ленты в телевизоре и таким же голубым диодом андроида, что стал невольным слушателем беседы между двумя уставшими людьми. Все это время Ричард продолжал стоять у входа, держа руки за спиной, якобы показывая свою открытость и покорность. Я чувствовала себя им. Вспоминала готовность тела покориться девианту, и чувствовала себя рабом. Вспоминала желание уничтожить человека, что причинил вред доверенной мне жизни, и чувствовала себя рабом. Проигрывала в голове свою смиренную походку и бездумно смотрящие в пол глаза по возвращению в отель, и чувствовала себя рабом. Но даже раб был из меня плохой. Я воспротивилась Коннору из-за дурацкого «НЕЛЬЗЯ» в голове, не ринулась на помощь к боссу при первом сигнале браслета о неладных делах, осязала страсть и возбуждение внутри каждую минуту пребывания в отеле после приема. Чувствую все это даже сейчас, в груди.
У меня не было возможности быть человеком, и я гордилась своим умением быть отличной охраной. Теперь я и это разрушила. Прямо талант душить все вокруг себя. Лучше бы вселенная даровала мне бесчувственность, только сейчас начинаю понимать, почему по уверению Рейн я когда-то давно избрала этот путь. Нельзя чувствовать за раз так много: и гнев на окружающих, и вину перед Камски, и влечение к андроиду. Теперь еще и обреченность из-за собственной бесхребетности. Что за бешеный эмоциональный диапазон?
– Помнишь день, когда Ричард погрузился в сон во время поездки в Понтиак? – мистер Камски нарушил тишину, говоря тепло и умиротворенно, точно вспоминал не день аварии, а веселую партию в шахматы. – Ты успела перегнуться через сиденье и вывести машину со встречной полосы. Держала меня на сиденье и не давала встать вплоть до приезда неотложной помощи.
Я грозно покосилась в сторону Ричарда, чей взгляд смотрел перед собой.
– Конечно, помню. Что за странный вопрос.
– У тебя ведь тогда самой в левом боку торчало стекло, – босс многообещающе посмотрел в мою сторону, намекая на абсурдность моих терзаний по поводу непрофессиональности.
Да, и впрямь торчало. Но внутри играл такой шок и страх за Камски, что я даже не сразу ощутила боль от разрыва тканей. Скорее, меня больше заботили неровные швы комбинезона, что впивались в плечи и обжигали кожу. Порез был не глубокий, стекло от уставленного на подлокотник бокала с бурбоном вошло на три сантиметра, и крови было немного. Мне в какой-то степени повезло: бурбон, отправившийся в бок вместе с острием, обеззаразил рану. Мистер Камски еще тогда пошутил, что я не заметила ранения из-за похмелья, и теперь-то мужчина знает, как довести меня до опьянения – оказывается, нужно влить алкоголь прямо в открытую кровоточащую рану.
Я совсем забыла об этом. Вылетело из головы по причине испуга. Тогда передо мной стояла лишь одна задача – уберечь, защитить. Сейчас задача дополнилась целью истинного прошлого, но пережитый вечерний испуг на приеме показал, что я еще не потеряна, как охранник. Разве что слишком странно расставляю приоритеты, выбирая несколько минут уединения с Коннором, а не желание броситься на помощь.
Кажется, я даже не жалею о том, что выбрала первое.
– Через несколько дней ты подобрала нам водителя, и в тот же день утянула меня обратно в автомобиль, пряча от пулеметной очереди из проезжающего мимо грузовика, – продолжал босс в попытках сломить мое чувство собственной негодности. У него получалось. Мужчина не смотрел в мою сторону, наблюдая за бегущими вверх пузырьками воздуха на дне бокала. – Еще через несколько дней ты успела распознать неладное на чужом приеме и уговорила меня покинуть его прежде, чем там взорвется два баллона с ядовитым газом. Между прочим, умерло несколько человек.
Мой нахмуренный и ошарашенный взор смотрел на профиль Элайджи, который чувствовал все мое смятение. Он умело играл моими эмоциями, знал, что подобная информация наверняка вернет в меня боевой дух. И он возвращался. В горле больше не оседал осадок горечи, слезы не просились выйти наружу. Вселенная, услышав подобное с чужих уст, вдруг стала уважительно кивать головой.
– Я могу напомнить еще несколько случаев, раз у тебя такие проблемы с памятью, – не без издевки приглушенно произнес босс. – И после этого спрошу тебя: ты все еще считаешь себя плохим работником?
Мистер Камски заставил меня улыбнуться. Не могла сдерживать своей благодарности, пусть босс и перестал быть соратником, все же он продолжал поддерживать во мне веру в себя, начиная с самого первого дня пробуждения. Было дело, мистер Камски даже сидел рядом со мной на полу в голубой комнате, пока женские плечи разрывались в беззвучных рыданиях от страха перед потерянным прошлым. Молчание нависало над нами, никому из нас не требовалось слов. Мы просто сидели рядом, поглощая энергию друг друга на ментальном уровне.
Допив шампанское, я убрала бокал на пол. Пальцы нетерпеливо терли уставшие веки, пока мистер Камски продолжал смотреть серыми глазами в камин. Темные тени играли на его серой футболке, заставляя крупные складки ткани на животе визуально вытягиваться. Он и сам устал: под глазами просматривались потемнения, ресницы начинали медленно опускаться и вздыматься обратно под тяжестью от выпитого алкоголя. Мне-то горячительные напитки были не страшны, а вот Элайджа был вынужден поглощать шампанское с начала приема.
– Что же касается детектива Рида, то здесь я тебе не помощник. Ты никогда не отличалась особым интересом к окружающим тебя мужчинам, – завидев мою готовность уточнить сей факт, Элайджа слегка качнул в мою сторону бокалом, – и женщинам. И раньше тебя все устраивало.
За окном сгущалась тьма. Даже если бы тучи разошлись, и на небосводе показалась луна с яркими звездами, тяжелые кофейного цвета шторы не пропускали бы их свет в комнату. Я же все равно дорисовывала в голове лунный свет, что изливался на облик девианта в комнате в попытке снова вызвать былые трепетные чувства. Вот они: искрятся внутри груди, переливаются золотом внизу живота, наливают мышцы слабостью и жаром. Я вспоминала несдерживаемые эмоции не просто так. Мистер Камски сказал, что меня устраивала моя бесчувственность к людям вокруг. Знаю, он пытался подать это совсем иначе, мол, я фригидна с рождения и ничего с этим не желала делать. Но глядя в его серые блестящие глаза, в которых отражались языки каминного пламени, понимала, что за словами кроется нечто гораздо глубокое.
