С упоением отпивая из кружки, я встала напротив стекла. Голубые и оранжевые краски начали покрывать небо за горизонтом, звезды пропадали одна за одной. Каждая словно бы в прощании с человеческим миром отблескивала в последний раз, после чего исчезала до следующей ночи. Я все еще любила осматривать окрестности в поисках эстетики. Вот и сейчас, вслушиваясь в тишину, стараюсь сотворить в воображении шум несущейся вниз реки.
Февраль перевалил за половину, но весна уже наступала на округ Детройта. Темная земля местами покрывалась одеялом зеленой травы, птицы преждевременно возвращались обратно в родные края. Крупная стая растягивалась над рекой и домом на многочисленные метры, и только толстое стекло не позволило вслушаться в их приветственный крик. Я наблюдала за тем, как несутся вперед утки и, кажется, скворцы. Их крылья двигались грузно, тяжело, но все они парили в воздухе так просто и свободно. Теплые лучи рассвета растягивались по небосклону, создавалось впечатление, что именно птицы и тянут за собой поднимающееся с горизонта солнце. Возможно, так оно было. Возможно, именно птицы несли за собой весну, а не весна вела за собой птиц. Вскоре животные наводнят эти речные окрестности, и взору предстанут гораздо большие прекрасные просторы, часовые наблюдения за которыми нельзя будет с кем-то разделить. Камски не поймет, Ричарду наплевать. Это был мой удел – наслаждаться окружающим миром в одиночестве и тишине.
Усевшись на холодный кафельный пол, я скрестила ноги и поставила перед собой кружку подстывшего чая. Стая из десяти или около того уток резко спикировала вниз, поочередно неуклюже плюхнувшись на речную поверхность. Звуки их переклички и журчание воды оставались за стеклом, однако я старательно воображала себе те разговоры, что ведут между собой птицы. Один совсем еще маленький птенец резко ушел под воду, после чего вынырнул обратно под всеобщее наблюдение членов стаи.
«Прекрасно, не правда ли?» пронеслось в голове, и голос этот был не мой. Все, что я смогла ответить на это – лишь кивок, как будто бы этот некто сидел рядом и наблюдал вместе со мной. Идея абсурдная, но я не исключала этот факт. Кто-то определенно сидел рядом, незримый, но очень важный. И пусть его голос так похож на голос Коннора, я в этом не собиралась признаваться.
Коннор. Какое прекрасное имя, но как много из-за него проблем. Дориан убеждал, что внутренний голос мог образоваться от мимолетной встречи с андроидом, однако Рейн косвенно уверяла – мы были напарниками. Негативное отношение Андерсона все еще говорило не о самом приятном сотрудничестве, и я начала даже соглашаться с Гэвином относительно его плохого отношения к старому лейтенанту. Уж не знаю, сколько тому было лет, но то, что он старый – однозначно. Серые глаза с морщинками; хриплый и басовитый голос; грузные передвижения, точно он спал несколько лет и, проснувшись, удивился, что президент США не белокурый мужик со странным поведением, а женщина-политикан. Я не могла верить Рейн беспрекословно, но все же допускала правдивость ее слов, а если она не врала – то мое последнее дело было под крылом Хэнка Андерсона. И как долго Коннор был его напарником неизвестно. Так почему же один плюется желчью, а второй пытается воззвать ко мне через моего же врага и малознакомые адреса?
Сколько мыслей, а был бы в них толк. Кинув тоскливый взор на собирающихся взлетать уток, я подняла с пола чашку и поднялась сама. Синяя тьма сошла с неба окончательно, диск солнца поднялся над рекой на несколько сантиметров. До того, как дом заживет своей прежней дневной жизнью оставалось несколько часов, и еще чуть больше до встречи с Гэвином Ридом, чьи сеансы заняли место сеансов Дориана. Немного осмотрев окрестности в последний раз, я вернулась в свою комнату.
Стоит ли говорить, что браслет на руке сходил с ума от движения уток на речной глади? Перед установкой я все же снизила их чувствительность и диапазон, так как не хотелось ощущать вибрации на руке всякий раз, как ветер поиграет с травинкой. Однако когда утки покинули реку, а браслет утих, я в тишине комнаты приготовила черные укороченные брюки и белую рубашку, уложив их на постель. Подобная форма одежды могла бы вызвать подозрения у Камски, но возможность не отчитываться перед боссом во время выхода позволяла мне одеваться так, как я хочу. Перед глазами все еще стояли полуразваленные стены, и отчего-то мне казалось, что прыгать по ним в юбке и туфлях будет не самой лучшей идеей. Боюсь даже представить реакцию Рида, когда машина притормозит у заброшки. Как бы последующей нашей остановкой не стала психиатрическая больница со стоящими у входа врачами в белых халатах.
Ожидание неизвестного вновь выедало изнутри, как и стены ресторана в зеленых тонах. Голос Рейн проносился в голове непрерывно, вместе с ним вещал Коннор с его уверенностью, что он «видел меня настоящую». Присланное сообщение грузом лежало на сердце, я старалась об этом не думать, но выходило очень плохо. Мне снова придется пойти на обман, снова придется соврать боссу и не явиться на сеанс, но что самое худшее – снова придется вернуться в полицейский участок в страхе, что Дориан в этот-то раз доложит Камски о моем отсутствии. Все это было настолько запутанным и странным, что я даже боялась пытаться дергать за нитки этого клубка. Не дай бог зацепить нечто опасное, обрушив имеющуюся систему к чертовой матери.
Усевшись спиной к выходу у дальней стены, где ранее была панель управления – а теперь же зияла дыра – я установила на ворсистый ковер ноутбук с белыми наушниками, разложила несколько колбочек с оружейным маслом и щетками. Револьвер был одним из моих любимых огнестрельных оружий. Конечно, ПБ и «малышка» выигрывали на фоне веса и скрытности, но именно «Анаконда» своим идеальным металлом напоминала о том, как именно должна выглядеть опасность. Я назвала оружие Гэвина «пукалкой», но в то же время и мой арсенал по большей степени можно было отнести к этой категории. Мелкий и беззвучный пистолеты не способны вызвать у кого-то страх. А вот блестящий увесистый револьвер буквально кричит о своей готовности снести голову и оповестить об этом на сотни километров. Наверное, именно поэтому я по большей части ассоциировала его с собой. Люблю выглядеть опасно, когда это требуется.
Знала бы я, как сильно поменяет меня предстоящий вечер, при которой придется выступать не в роли охранника. И как сильно этот вечер возмутит взращенного внутри солдата.
Руки старательно снимали каждую деталь, бережно укладывали на ворсистый ковер. Я вновь сидела на полу, точно так же скрестив ноги. Разве что кружки чая больше не было. Вместо нее в руке покоилась щетка. Включив радио на ноутбуке, я надела наушники и погрузилась в пучину различной музыки. Несколько радиоволн были по особенному агрессивными. Японские школьницы буквально пищали в ухо под скрежет наижесточайшего металла, даже представители канувшей в прошлое группы Sler наверняка бы закрывали уши ладонями. Я не любила металл, еще меньше уважала тяжелый металл, но все жанры прошлого у меня вызывали куда большие симпатии, чем то, что распевает из окон современной молодежи. Несколько минут послушав лязг инструментов и ор женских высоких голосов – им на слух, кажется, не больше пятнадцати лет – я отложила начищенный до блеска затвор и с помощью браслета, подключенного к компьютеру, переключила волну.
Это не кантри, это не классика. Это не металл, и уж точно не тяжелый металл. Это очень приятная песня, которая почему-то заставила меня на минуту другую оставить оружие и погрузиться в незамысловатые слова певца. Вибрация браслета была успешно проигнорирована, несколько капель оружейного масла упало на белый ворс ковра. Я все больше и больше вслушивалась в мелодию, пока окончательно не погрузилась в удивительные звуки скрипки и бита. Постепенно губы на рефлексе начали подпевать парню с приятным голосом.
Я был человеком, дышал и мыслил,
Ел и пил, философствовал.
Я был человеком, пока ты не убила меня,
И не вырвала мое сердце. Я знал, что такое любовь.
